Ваза с искусственными пионами полетела в стену раньше, чем Вера успела сообразить, что происходит. Осколки керамики посыпались на паркет, как конфетти на свадьбе, которой не было уже лет десять. Может, и не было никогда.
— Запомни раз и навсегда: будешь упрекать мою мать, останешься без квартиры! Я тебе покажу, где раки зимуют!
Антон стоял посреди гостиной, красный, взъерошенный, в расстегнутой рубашке. Пятьдесят два года, директор строительной фирмы, член какого-то там гольф-клуба. А орет, как мальчишка у подъезда.
Вера молча присела на край дивана. Внутри всё оборвалось и затихло, словно кто-то выключил звук в кино. Она смотрела на осколки, на мокрое пятно от воды, расползающееся по светлому дереву, и думала о том, что эту вазу они купили в Праге. Восемь лет назад. Тогда Антон ещё называл её "солнышком" и держал за руку в толпе на Карловом мосту.
— Ты меня слышишь вообще? — Антон шагнул ближе, навис над ней. — Или опять в своих мыслях витаешь?
Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — когда-то серые, насмешливые, а теперь просто пустые, как у рыбы на прилавке.
— Слышу, — тихо сказала она. — Твоя мать замечательная. Я ничего не говорила.
— Ты молчала! — выкрикнул он. — Сидела с таким лицом, будто тебе гадость подложили в суп! Мать всё видит, она не дура!
Вера встала. Медленно, чтобы колени не подкосились. Прошла мимо него на кухню, чувствуя, как каждая клетка её тела требует сбежать. Просто выйти в дверь и идти. Куда угодно. В никуда.
На кухне пахло жареной курицей и чем-то ещё — застарелым жиром, который въелся в вытяжку за годы. Она включила воду, стала мыть посуду, которую не помыла после обеда. Тарелки скользили в руках.
Антон появился в проеме двери.
— Квартира на мне, — сказал он уже спокойнее, но в голосе слышалось что-то злое. — Не забывай. Я здесь хозяин. И если тебе не нравится, как я живу, как моя мать приходит в гости...
— Каждый день, — вырвалось у Веры. — Каждый божий день она приходит.
Повисла пауза. Антон прищурился.
— И что? Она моя мать. Она имеет право. А ты... — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты тут вообще кто?
Вера выключила воду. Вытерла руки о полотенце с вышитыми ромашками — подарок той же свекрови три года назад на день рождения. Развернулась.
— Я твоя жена.
— Жена, — передразнил он. — Жена, которая даже детей не родила.
Удар был точным. Вера почувствовала, как внутри что-то сжалось в болезненный узел. Восемь лет назад было два выкидыша. Потом врачи сказали — всё, шансов нет. Антон тогда обнимал её в больнице, целовал в лоб, шептал, что всё будет хорошо, что они справятся вдвоем.
Вдвоем. Какая наивность.
— Мне надо выйти, — сказала Вера и пошла к прихожей.
— Куда это ты? — Антон шагнул за ней. — Мы не закончили разговор!
— Я закончила.
Она схватила куртку, сунула ноги в кроссовки, даже не завязывая шнурки. Антон схватил её за плечо, развернул к себе.
— Ты никуда не пойдешь! Слышишь?
Вера посмотрела на его руку на своем плече. Потом — в лицо.
— Отпусти.
Что-то в её голосе заставило его разжать пальцы. Она вышла за дверь, не оглядываясь.
Улица встретила её октябрьским ветром и запахом сырой листвы. Вера шла быстро, никуда не сворачивая, просто вперед, мимо знакомых домов, мимо магазина, где она покупала хлеб каждое утро, мимо детской площадки, где никогда не будет играть её ребенок.
Телефон завибрировал в кармане. Один раз. Второй. Пятый. Она не доставала его.
Остановилась у перехода, дождалась зеленого света. Перешла дорогу. И вдруг поняла, что не знает, куда идет. У неё не было подруг в этом городе — за двенадцать лет брака все связи оборвались сами собой, словно их кто-то планомерно отрезал ножницами. Родителей не было уже давно. Сестра жила в Новосибирске, и они не разговаривали года три, с того самого скандала на юбилее.
Вера остановилась возле подземного перехода и посмотрела на вход. Оттуда тянуло сыростью и мочой. Спустилась вниз. У стены сидела бабка с семечками, смотрела в телефон. Дальше — ларек с кофе, откуда доносился запах жженого молока.
— Американо, — сказала Вера автоматически.
— Большой или маленький?
— Маленький.
Она взяла стаканчик, обожгла пальцы, отошла в сторону. Села на холодную бетонную скамейку и уставилась в стену, где кто-то нацарапал ключом: "Люба + Дима = любовь".
Телефон снова завибрировал. На этот раз Вера достала его. Четырнадцать пропущенных от Антона. Два сообщения.
Первое: "Ты где???"
Второе: "Вера, хватит дурить. Возвращайся домой."
Она набрала ответ: "Пошёл ты куда подальше!" — и удалила, не отправив. Выключила звук. Сделала глоток кофе. Горячо, горько, противно.
Из динамика у потолка лился хрипящий шансон про любовь и измену. Вера закрыла глаза и вдруг впервые за много лет подумала: "Что я делаю? Как я здесь оказалась?"
Двенадцать лет назад она работала администратором в стоматологии. Своя квартирка-однушка на окраине, друзья, планы поступить на заочное в университет. А потом пришел Антон — успешный, уверенный, в дорогом костюме, пах хорошим парфюмом. Цветы, рестораны, предложение через полгода. Казалось, что это судьба.
"Зачем тебе работать?" — говорил он тогда. "Я обеспечу нас обоих. Ты будешь дома, родишь детей, займешься собой."
Она продала свою однушку. Переехала к нему в трешку в центре. Уволилась. И началась другая жизнь — медленная, как сползание в болото.
Сначала свекровь приходила раз в неделю. Потом — три раза. Потом каждый день. Ключи от квартиры у неё были свои. Она входила без звонка, проверяла холодильник, вытирала пыль пальцем с полок и говорила: "Верочка, ну надо же следить за домом. Антоша привык к порядку."
Антон молчал. Или хуже — соглашался. "Мама права, Вер. Ты и правда могла бы получше прибираться."
Вера пыталась возражать — один раз, другой. Потом поняла, что бесполезно. Легче кивнуть, промолчать, стерпеть.
А сегодня... Сегодня свекровь зашла в десять утра. Села на кухне, начала рассказывать про соседку, которая "совсем распустилась" и "ходит в халате до обеда". Потом перешла на Веру.
— А ты, Верочка, когда уже найдешь себе занятие? Сидишь целыми днями дома. Антону наверняка тяжело, что жена ничем не занята.
Вера молчала. Наливала чай. Ставила на стол печенье.
— Я вот в твои годы двоих детей уже подняла и на заводе работала, — продолжала свекровь. — А ты...
Вера сжала губы. Промолчала. Но что-то в лице, видимо, выдало.
— Что, не нравится? — свекровь прищурилась. — Правда глаза колет?
Антон вернулся с работы в семь вечера. Мать ещё сидела на кухне. Пожаловалась ему вполголоса. И началось.
Вера допила кофе. Стаканчик обжигал ладони. Она встала, выбросила его в урну и пошла дальше по подземному переходу, вынырнула на другую сторону проспекта.
Город жил своей жизнью. Машины, люди, витрины магазинов. Вера шла, не зная куда. Мимо бутиков с одеждой, мимо аптеки, мимо кафе, где когда-то они с Антоном праздновали годовщину.
Остановилась у автобусной остановки. Села на лавочку. Рядом стояла девушка лет двадцати пяти — в наушниках, с ярким макияжем, улыбалась чему-то в телефоне.
Вера посмотрела на неё и вдруг ощутила острую, почти физическую боль. Когда-то она тоже была такой. Молодой, с планами, с мечтами. А теперь?
Телефон снова ожил. Сообщение от Антона: "Если не вернешься, ключи можешь выбросить. Мне такая жена не нужна."
Вера прочитала. Перечитала. И неожиданно для себя засмеялась. Тихо, глухо, почти беззвучно. Девушка в наушниках покосилась на неё и отошла подальше.
"Не нужна," — подумала Вера. — "Наконец-то честно."
Она встала и пошла дальше. Мимо остановки, мимо парка, мимо торгового центра. Зашла внутрь, поднялась на эскалаторе на второй этаж. Села в кофейне у окна, заказала ещё один американо.
За окном темнело. Город зажигал огни.
И Вера вдруг поняла: она свободна. Страшно, больно, непонятно — но свободна.
Теперь нужно было только решить, что с этим делать.
Вера просидела в кофейне до закрытия. Официантка — девочка с усталыми глазами и выгоревшими волосами — подошла минут в десять одиннадцатого и вежливо сообщила, что они закрываются.
Выходить на улицу не хотелось. Но выбора не было.
Ночной город встретил её пустотой и холодом. Вера достала телефон — двадцать три пропущенных, семь сообщений. Последнее пришло полчаса назад: "Ты пожалеешь."
Она набрала номер гостиницы, которую видела по дороге. Забронировала самый дешевый номер на ночь. Карта ещё работала — общая с Антоном, но пока работала.
В гостинице пахло освежителем воздуха и чем-то затхлым. Администратор — мужчина лет шестидесяти с газетой в руках — даже не поднял головы, когда выдавал ключ.
Номер оказался крохотным. Узкая кровать, телевизор на стене, окно во двор-колодец. Вера легла поверх одеяла, не раздеваясь, и уставилась в потолок с желтыми разводами от старой протечки.
Спать не хотелось. Думать — тоже. Но мысли лезли сами, одна за другой, как тараканы из щелей.
Что теперь? Куда идти завтра? К кому?
Она встала, подошла к окну. Внизу горел одинокий фонарь, освещая мусорные баки и чью-то покосившуюся "девятку". Где-то лаяла собака.
Телефон завибрировал. Вера вздрогнула, схватила его.
Незнакомый номер. Сообщение: "Вера, это Кира. Я видела твой пост в старой группе одногруппников. Если что-то случилось — звони. Я в Москве, но всегда на связи."
Вера уставилась на экран. Кира. Однокурсница, с которой она не общалась лет пятнадцать. Какой пост? Она полезла в соцсеть — и правда, там висела запись трехлетней давности, которую она даже не помнила: "Иногда хочется просто взять и уехать. Начать сначала."
Тогда она написала это после очередного скандала со свекровью и сразу пожалела, хотела удалить, но забыла.
Вера посмотрела на часы. Половина первого ночи. Но пальцы сами набрали ответ: "Кира, привет. Спасибо. Не знаю даже, что сказать."
Ответ пришел через минуту: "Говори как есть. Что стряслось?"
И Вера заговорила. Точнее, написала. Долго, сбивчиво, выплескивая всё, что копилось годами. Про Антона, про свекровь, про сегодняшний день, про то, что она сидит в дешевой гостинице и не знает, что делать дальше.
Кира читала сообщения и отвечала коротко, без лишних эмоций: "Понятно. Слушай, приезжай в Москву. У меня есть лишняя комната. Переночуешь, соберешься с мыслями, решишь, что делать дальше."
Вера замерла. Москва. Другой город. Другая жизнь.
"Я не могу просто так взять и..."
"Можешь. Билет куплю я, вернешь потом. Завтра утром есть поезд в девять. Садись — и приезжай."
Вера зажмурилась. Внутри всё переворачивалось — страх, надежда, отчаяние. Она посмотрела на свои руки — бледные, с обкусанными ногтями, с обручальным кольцом, которое давно стало просто частью пальца.
Сняла кольцо. Положила на тумбочку.
Написала: "Хорошо. Я приеду."
Утром Вера вернулась в квартиру, пока Антон был на работе. Свекрови, слава богу, тоже не было. Она быстро собрала вещи — только самое необходимое: документы, одежду, косметику. Всё остальное оставила как было.
На столе лежала записка от Антона: "Подумай хорошенько. Уйдешь — останешься ни с чем. Квартира моя, счета мои, жизнь твоя — тоже моя. Возвращайся, пока не поздно."
Вера скомкала бумажку и бросила в мусорное ведро. Взяла сумку. Вышла за дверь. Захлопнула её — громко, окончательно.
В поезде она сидела у окна и смотрела, как мимо проплывают поля, деревни, леса. Попутчица — бабушка с авоськой — пыталась завести разговор, но Вера отвечала односложно, и та скоро отстала.
Москва встретила дождем и толпами людей. Вера вышла с вокзала и растерялась — куда идти, куда смотреть. Город был огромным, шумным, чужим.
Кира ждала у выхода. Высокая, в строгом пальто, с короткой стрижкой и уверенным взглядом. Она обняла Веру — коротко, но крепко.
— Поехали, — сказала она. — Расскажешь всё по дороге.
Квартира Киры оказалась небольшой двушкой в центре. Чистая, светлая, с минимумом мебели и запахом кофе.
— Вот твоя комната, — Кира открыла дверь. — Живи, сколько нужно. Не торопись ни с чем.
Вера опустила сумку на пол и вдруг разрыдалась. Просто села на кровать и заплакала — впервые за много лет, громко, не сдерживаясь.
Кира присела рядом. Обняла за плечи. Молчала.
— Прости, — всхлипнула Вера. — Я не хотела...
— Плачь, — спокойно сказала Кира. — Это нормально.
Первую неделю Вера почти не выходила из квартиры. Лежала, смотрела в потолок, ела через силу. Телефон разрывался от звонков Антона — сначала злых, потом умоляющих, потом снова злых. Она не брала трубку.
Потом пришло сообщение от юриста: "Антон Сергеевич Воронцов подает на развод и требует возмещения материального ущерба в связи с вашим уходом."
Вера показала переписку Кире.
— Пугает, — сказала Кира. — Не бойся. У меня есть знакомый адвокат. Хороший. Поможет.
Адвокат — мужчина лет пятидесяти с проницательным взглядом — выслушал её историю и кивнул.
— Ничего он у вас не отберет. Вы были в браке двенадцать лет, это долгосрочный брак. Половина всего — ваша по закону. Включая квартиру.
— Но она записана на него, — Вера сглотнула. — Я продала свою квартиру, деньги...
— Неважно. Это совместно нажитое имущество. Он хочет пугать — пусть пугает. Мы подадим встречный иск.
И началась война. Антон требовал всё — квартиру, деньги, даже компенсацию за "моральный ущерб". Его мать приходила на заседания и кричала, что Вера — проходимка, которая всю жизнь сидела на шее у её сына.
Вера сидела молча, сжав руки в кулаки, и молчала. Но адвокат работал чётко. Предоставил документы о продаже её квартиры, о том, что деньги ушли на ремонт жилья Антона, о свидетелях, которые подтверждали, что Вера вела хозяйство все двенадцать лет.
Суд длился четыре месяца. За это время Вера нашла работу — администратором в небольшой клинике. Зарплата была скромной, но своей. Она снимала комнату у Киры, платила за себя, покупала продукты.
И постепенно... оживала.
Как будто внутри что-то размораживалось, оттаивало после долгой зимы.
Она снова начала улыбаться. Разговаривать с людьми. Замечать, что за окном весна, что деревья зеленеют, что небо голубое.
В клинике она познакомилась с Михаилом. Он был в разводе и работал врачом — терапевтом.
Они разговорились случайно, на кухне, где Вера заваривала себе чай.
— Вы новенькая? — спросил он.
— Да. Только месяц.
— Как вам здесь?
— Нормально. Привыкаю.
Он кивнул. Налил себе кофе. Собрался уходить, но обернулся.
— Если что — обращайтесь. Коллектив у нас хороший, но в первое время всегда трудно.
Вера улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
— Спасибо.
Они стали очень хорошо общаться. Ходили в кафе и кино. И стали по-настоящему близкими людьми.
Суд закончился в мае. Решение было в пользу Веры — половина квартиры, половина накоплений на счетах, которые Антон прятал. Его адвокат пытался апеллировать, но безуспешно.
Антон прислал последнее сообщение: "Ты выиграла. Но счастлива не будешь. Запомни мои слова."
Вера удалила его номер. Заблокировала навсегда.
Деньги от продажи её доли квартиры пришли через два месяца. Сумма была приличной — достаточно, чтобы начать новую жизнь.
Михаил как-то вечером предложил:
— Вера, я тут подумал... У меня есть предложение о новой работе в Москве. Прекрасная клиника, серьёзный проект. Хорошие деньги, перспективы. Я собираюсь переходить туда. Может, и вам стоит попробовать? Там ищут администратора.
Она посмотрела на него. Он смотрел спокойно, без давления.
— Я подумаю, — сказала она.
Но внутри уже всё решилось.
Через месяц они вместе устроились на новую работу. Михаил снял квартиру поблизости от новой клиники, Вера устроилась на должность старшего администратора — с хорошей зарплатой и соцпакетом.
Они не были парой. Не сразу, по крайней мере. Просто... рядом. Поддерживали друг друга. Ходили вместе ужинать, обсуждали работу, смеялись над глупостями.
А потом однажды, в декабре, когда шел снег и город сверкал огнями, Михаил взял её за руку и сказал:
— Вера, мне с вами хорошо. Просто хорошо. Давно я так не чувствовал.
Она сжала его пальцы в ответ.
— Мне тоже.
Два года спустя Вера купила дом. Небольшой, за городом, с участком и старой яблоней во дворе. Она накопила на него сама — часть денег от развода, часть от работы, которая за два года выросла в нечто большее, чем просто администрирование. Она стала управляющей клиникой, вела переговоры с партнерами, занималась развитием бизнеса.
Михаил помог с ремонтом. Они вдвоем красили стены, таскали мебель, сажали цветы.
Однажды вечером, сидя на крыльце с кружкой чая, Вера посмотрела на закат и подумала: вот оно. Счастье. Не громкое, не яркое. Тихое, спокойное, своё.
Михаил сидел рядом, молчал. Потом сказал:
— Знаешь, я тут подумал... Может, нам стоит завести собаку?
Вера рассмеялась.
— Собаку?
— Ну да. Дом большой, участок есть. И вообще... Не хватает кого-то еще.
Она посмотрела на него. Он улыбался — той самой доброй улыбкой, от которой внутри теплело.
— Давай, — сказала Вера. — Заведем собаку.
И впервые за много лет она поняла: она дома. Не в квартире, не в городе. Дома — там, где её принимают. Где ей не нужно доказывать своё право на существование.
Антон так и не узнал, где она. И ей было всё равно.
Потому что раки зимуют совсем не там, где он думал.