Сволочь. Подлец. Дрянь последняя.
Слова выстреливали в голове одно за другим, и Кира почти физически ощущала, как они бьются о стенки черепа изнутри. Она стояла посреди кухни в этой чёртовой квартире — своей квартире! — и смотрела на мужа так, будто видела его впервые.
— Повтори, — прошептала она, хотя и так всё расслышала. — Что ты сказал?
Максим отвернулся к окну, сунул руки в карманы джинсов. Плечи напряжены, шея втянута — поза виноватого школьника, застуканного за дурным делом.
— Послушай, это же справедливо...
— Справедливо?! — Кира шагнула к нему, кулаки сжались сами собой. — Ты вообще в своём уме? Квартиру подарили мне, и она дарственная! Почему я должна отписывать её твоей сестре?
— Она не просто сестра...
— А кто? Святая великомученица? — Голос сорвался на визг, и Кира ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что не может контролировать интонацию, за то, что трясутся руки, за то, что хочется заплакать. — Твоя мамочка три дня названивала, слёзы лила про бедную Анюточку, про то, что ей негде жить. А мне что, под мостом ночевать?
Максим наконец повернулся. Лицо осунувшееся, небритое — третий день не бреется. И взгляд такой... потухший. Кира вдруг подумала: когда это произошло? Когда муж превратился в чужого человека?
— У тебя есть я, — сказал он тихо. — У нас есть съёмная. А у Ани вообще ничего.
— Зато у Ани есть ручки, ножки и мозги, — Кира подошла к столу, схватила чашку с остывшим кофе, поставила обратно — руки искали занятие, любое. — Пусть работает, как все нормальные люди. Ей тридцать два, между прочим!
— Она болеет.
— Какая болезнь? — Кира развернулась. — Лень? Привычка сидеть на шее у родственников?
Максим молчал, смотрел куда-то мимо. И это молчание было хуже любых слов. Потому что Кира вдруг поняла: решение уже принято. Не ей. Не ими. Где-то в другом месте, за её спиной.
Три месяца назад, когда тётя Валентина вызвала к себе и протянула конверт с документами, Кира не сразу поверила. Дарственная на однушку в спальном районе — не в центре, конечно, но своё! Тётя смотрела на неё водянистыми глазами поверх очков и приговаривала: «Ты одна обо мне заботилась, детка. Другие родственнички вспоминали только когда деньги занять хотели».
Кира тогда расплакалась — от счастья, от облегчения. Пять лет они с Максимом снимали комнаты, углы, однушки в панельных коробках на окраинах. Копили, откладывали, но ипотека всё равно оставалась несбыточной мечтой. И вот — словно небо разверзлось, словно кто-то там наверху решил, что достаточно она намыкалась.
Максим обнимал её, целовал в висок, шептал: «Ну вот, теперь заживём!» Свекровь позвонила поздравить — голос медовый, ласковый: «Кирочка, умничка, молодец». Даже Аня прислала эсэмэску с дежурным «поздравляю».
А потом тётя Валентина умерла. Тихо, во сне, без мучений — как и хотела. Похороны, поминки, оформление документов. Кира металась между БТИ, нотариусом, регистрационной палатой. Максим помогал, но как-то вяло — вечно уставший, вечно погружённый в телефон.
— Мама опять пишет, — бросил он однажды, когда они ехали на маршрутке от нотариуса. — Говорит, Аня совсем плохо себя чувствует.
— Пусть к врачу сходит, — машинально ответила Кира, глядя в окно на грязные апрельские дворы.
— Она боится. Знаешь же, у неё панические атаки.
Кира промолчала. Знала, конечно. Аня с её «паническими атаками», которые как по волшебству исчезали, когда речь заходила о походе в кино или кафе. Аня, которая в двадцать пять бросила институт, в двадцать восемь — работу, а в тридцать решила, что мир слишком жесток и травматичен для её тонкой души.
Сейчас Кира стояла посреди кухни — уже не тёткиной, а своей! — и чувствовала, как под ногами разверзается пропасть.
— Когда ты успел с ними договориться? — спросила она.
— Кир...
— Когда?!
Максим потёр лицо ладонями, оставив красные следы на щеках.
— Мама приезжала на прошлой неделе. Когда ты в командировку ездила.
Значит, вот оно что. Значит, тогда. Кира вспомнила, как вернулась из Питера усталая, измотанная двухдневным тренингом, а Максим встретил её как-то странно — не посмотрел в глаза, засуетился, стал греть ужин.
— И что, вы там втроём посидели, чайку попили и решили мою судьбу?
— Не надо так...
— Как?! — Кира чувствовала, что срывается, но остановиться уже не могла. — Как не надо?! Это моя квартира! Мне её подарили, потому что я, а не твоя сестрица, пять лет по больницам с тёткой моталась! Я памперсы меняла, лекарства покупала, по ночам к ней ездила, когда ей плохо было!
— Я знаю...
— Ничего ты не знаешь! — голос сорвался окончательно. — Где ты был, когда я после смены с третьего этажа без лифта старушку на руках тащила? Где твоя святая мамаша, когда нужно было тётю к врачам возить? Все вспомнили только когда квартира завещалась!
Максим шагнул к ней, попытался взять за руки, но Кира отдёрнулась.
— Не трогай меня.
— Аня действительно больна. Ей нужна стабильность, своё жильё...
— А мне что нужно? — Кира расхохоталась, истерично, неприятно даже для собственных ушей. — Мне, значит, ничего не нужно? Я что, какая-то бессмертная сверхчеловек?
— У тебя есть работа, есть я...
— Работа! — Кира схватила со стола связку ключей, сжала в кулаке так, что зубцы впились в кожу. — Двенадцать часов на ногах в салоне, где клиентки хамят и на чай не оставляют! Это твоя сестричка может позволить себе не работать, потому что у неё «панические атаки», а я должна вкалывать и ещё делиться последним?
Звонок в дверь разорвал тишину. Резкий, настойчивый, какой-то требовательный.
Максим и Кира переглянулись.
— Не открывай, — прошептала она.
Но Максим уже шёл в прихожую.
За дверью стояла свекровь. Людмила Петровна — в своём неизменном бежевом пальто, с огромной сумкой через плечо и с выражением лица праведницы, идущей спасать заблудших.
— Здравствуйте, — она даже не дождалась приглашения, протиснулась мимо Максима в прихожую. — Я вижу, разговор у вас не клеится. Значит, правильно сделала, что приехала.
Кира застыла в дверях кухни. Внутри всё сжалось в тугой узел.
— Мы не звали вас.
— А я и не спрашивала, — Людмила Петровна стянула туфли, переобулась в принесённые с собой тапочки — как у себя дома, боже правый! — и прошла на кухню. Села на стул, сумку пристроила рядом. Оглядела пространство оценивающим взглядом. — Ну что, будем культурно беседовать или продолжим устраивать истерики?
— Это моя квартира, — Кира услышала собственный голос как будто со стороны. — И я никаких истерик не устраиваю.
— Конечно, конечно, — свекровь достала из сумки термос, неторопливо открутила крышку. Запахло мятным чаем. — Твоя квартира. Только семья-то у нас общая, или я что-то путаю?
Максим прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Молчал. Просто стоял и молчал, и Кира вдруг поняла: он не на её стороне. Может, никогда и не был.
— Семья, — медленно проговорила Кира, — это когда люди друг друга поддерживают. А не когда одни живут за счёт других.
— Вот именно! — Людмила Петровна плеснула чай в крышку-стаканчик, сделала небольшой глоток. — Поддерживают. Анечка сейчас в трудной ситуации. Ей нужна помощь. А у тебя есть возможность помочь.
— У меня нет никакой возможности! Это единственное жильё, которое у меня есть!
— Ну не будь же ты такой эгоисткой, — свекровь поморщилась, словно от зубной боли. — Максим говорит, вы и раньше прекрасно снимали. Значит, и дальше сможете.
Кира почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не ярость даже — что-то холоднее, острее.
— Снимали, — повторила она. — Пять лет по чужим углам мотались. Хозяева каждые полгода цену поднимали или выгоняли, потому что им самим квартира понадобилась. Я мечтала о своём угле, понимаете? О том, чтобы проснуться утром и знать — это моё, меня отсюда никто не выставит.
— Мечты — это прекрасно, — Людмила Петровна кивнула с видом понимающего психолога. — Но реальность требует жертв. Тем более, Аня же не чужая. Она родная сестра Максима.
— А я кто? Случайная попутчица?
— Ты жена. И должна думать о благе всей семьи, а не только о себе.
Тишина повисла густая, вязкая. Где-то за окном завыла сигнализация машины — противный, режущий слух звук. Кира смотрела на свекровь и вдруг увидела будущее, развернувшееся перед ней как дорожная карта: они отпишут квартиру Ане, снова будут снимать, Людмила Петровна будет звонить каждую неделю с новыми просьбами, Максим будет молчать и кивать, а она, Кира, превратится в бесплатную рабочую лошадь для всего этого семейства.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — Людмила Петровна вскинула брови.
— Нет. Я не отпишу квартиру. Никому.
Свекровь поставила стаканчик на стол с неприятным стуком.
— Максим, ты слышишь, что твоя жена говорит? Ты позволишь ей так с нами разговаривать?
Максим молчал. Смотрел в пол, на свои носки в дырках. И это молчание было хуже любого предательства.
— Отлично, — Кира шагнула к вешалке, сдёрнула куртку. — Поговорите тут вдвоём. Втроём. Всей семьёй. Решите мою судьбу без меня, раз вам так удобнее.
— Кира, подожди... — Максим наконец пошевелился.
— Не подожду.
Она выскочила за дверь, не дожидаясь реакции. По лестнице вниз — лифт снова сломан, как всегда в этом доме. Мимо облезлых стен, исписанных маркером, мимо вони из мусоропровода. На улицу, где апрельский ветер бил в лицо холодными порывами.
Куда идти? Кира остановилась посреди двора, оглядываясь. Детская площадка с покосившимися качелями, парковка, заставленная машинами, высотки вокруг — серые, безликие, одинаковые. Её район. Её дом. Её квартира.
Нет. Уже не её, если Максим молчит, когда надо кричать.
Телефон завибрировал в кармане. Кира достала, глянула на экран — Наташка, подруга. Словно почувствовала.
— Але?
— Ты где? — голос Наташи звучал встревоженно. — Я тебе полчаса назад написала, ты не ответила.
— Извини, не видела. Тут... — Кира запнулась. — В общем, полный кошмар.
— Рассказывай.
И Кира рассказала. Быстро, сбивчиво, глотая слова. Про свекровь, про Аню, про Максима, который стоял столбом и молчал.
— Твою мать, — выдохнула Наташа, когда Кира закончила. — Совсем офонарели, что ли? Это же твоя квартира!
— Моя, — Кира почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Но они считают, что семья важнее.
— Какая семья?! Пиявки, вот кто они! Слушай, езжай ко мне. Сейчас же. Я дома, Лёшка с детьми у родителей, поговорим спокойно.
Кира хотела отказаться, но слова застряли где-то в груди. Она и правда не знала, куда деться. Возвращаться к свекрови с её елейным голосом и железной хваткой? Сидеть на лавочке посреди двора?
— Хорошо, — прошептала она. — Спасибо.
— Не дури. Жду.
Наташка жила на другом конце города, в новостройке с охраной и консьержем. Кира добиралась почти час — две маршрутки и метро. Села у окна, смотрела на мелькающие пейзажи и думала: как так получилось? Когда она потеряла контроль над собственной жизнью?
Максим всегда был мягким. Это даже нравилось поначалу — после предыдущего парня, который орал и швырялся вещами, Максим казался глотком свежего воздуха. Спокойный, уступчивый, ласковый. Но со временем эта мягкость превратилась в безволие. Он не умел говорить «нет». Ни матери, ни сестре, ни друзьям, которые регулярно занимали деньги и не возвращали.
А Кира работала. Вкалывала как проклятая, чтобы они могли откладывать на жильё. Двенадцать часов на ногах в салоне красоты — стрижки, окрашивания, укладки. Улыбка до ушей, даже когда клиентка в третий раз пересказывает одну и ту же историю про неверного мужа. Руки в краске, спина ноет, ноги гудят. Зато деньги.
Максим работал программистом — вроде бы неплохо платили, но половина зарплаты уходила непонятно куда. То матери на лечение надо, то Ане на «терапию», то племянник заболел, то ещё что-то.
— Ты слишком добрый, — говорила Кира после очередного «займа».
— Это же семья, — отвечал Максим.
Вот и сейчас — семья. Всегда семья.
Наташка открыла дверь сразу, как только Кира позвонила. Обняла крепко, по-настоящему.
— Заходи, сейчас чай поставлю.
В квартире пахло корицей и чем-то свежеиспечённым. Наташка всегда пекла, когда нервничала. Уже на кухне стояла тарелка с булочками.
— Садись, рассказывай подробнее.
Кира рассказала. Всё. Про тётю Валентину, которая умерла три месяца назад. Про дарственную, которую оформили в феврале. Про то, как Максим неделю назад вдруг начал заводить разговоры о том, что «Аня совсем плохо себя чувствует». А сегодня выдал это: отписать квартиру.
— И он всерьёз думает, что ты согласишься? — Наташка долила кипяток в чашки, придвинула одну к Кире.
— Думает, — Кира обхватила чашку ладонями, грелась. — Его мать явилась, села как хозяйка и начала объяснять, что я эгоистка.
— Ужас, — Наташка покачала головой. — А Максим что?
— Молчал.
— Вот сволочь.
— Я не знаю, что делать, — Кира почувствовала, как глаза наполняются слезами. Чёрт. Она обещала себе не реветь. — Это же моя квартира. Единственная. Но если я откажу, они не отстанут. Будут звонить, приезжать, давить.
Наташка помолчала, глядя в окно. Потом повернулась, посмотрела на Киру внимательно.
— А зачем тебе муж, который не встал на твою сторону?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Кира открыла рот, чтобы возразить — что ж так сразу, он просто растерялся, он не хотел ссоры — но слова не шли.
Потому что Наташка была права.
— Я не могу так сразу, — прошептала Кира. — Мы семь лет вместе.
— Семь лет он тебя сливал, — Наташка жёстко отрезала. — Просто раньше ставки были ниже. Тысяча туда, две сюда — ты терпела. А теперь они за квартиру взялись. За твою квартиру, которую ты заслужила своим потом и кровью.
Кира молчала. Пила обжигающий чай маленькими глотками и думала о том, как Максим целовал её в висок, когда они получили дарственную. «Теперь заживём», — говорил он тогда. Только не уточнил, кто именно заживёт.
Телефон разрывался от звонков. Максим — двенадцать пропущенных. Людмила Петровна — четыре. Аня — одно сообщение: «Кирочка, ну давай поговорим по-человечески».
— Не отвечай, — Наташка кивнула на телефон. — Пусть подождут. А лучше вообще заблокируй.
— Не могу просто так...
— Можешь. Ты просто привыкла быть удобной.
Эти слова ударили точно в цель. Кира вздрогнула, словно от пощёчины. Удобной. Да, именно так. Удобная жена, которая не скандалит, когда муж тащит деньги родне. Удобная невестка, которая молча слушает нравоучения свекрови. Удобная дура, которая пятнадцать лет вкалывает и ни на что не претендует.
— Я устала, — сказала она вдруг. — Так устала, что даже злиться сил нет.
— Тогда спи. — Наташка встала, потянула Киру за руку. — Ложись на диван, я подушку принесу. А завтра решим, что делать дальше.
Кира проснулась в семь утра — организм привык к ранним подъёмам. За окном мела мартовская метель, хотя календарь показывал середину апреля. Климат совсем с ума сошёл.
Наташки дома не было — на холодильнике записка: «Повезла Лёшку с детьми к врачу. Будем после обеда. В холодильнике еда, грейся». И смайлик-сердечко.
Кира села на кухне с кофе и достала телефон. Сорок три пропущенных вызова. Двадцать восемь сообщений. Она пролистала их, не открывая, и вдруг поймала себя на мысли: а что, если просто не возвращаться?
Мысль была дикой, абсурдной. Но чем дольше Кира о ней думала, тем больше она нравилась.
Не возвращаться. Никогда.
Пусть Максим живёт в той квартире. Пусть вписывает туда Аню, мать, всю родню разом. Пусть наслаждается большой дружной семьёй. А она, Кира, начнёт сначала.
Руки задрожали, когда она набрала номер юриста — того самого, который помогал оформлять дарственную.
— Здравствуйте, это Кира Солнцева. Помните, мы оформляли квартиру в феврале? Мне нужна консультация. Срочно.
Юрист — пожилой мужчина с усталым голосом — выслушал её историю молча.
— Квартира оформлена на вас по договору дарения, — проговорил он наконец. — Это ваша личная собственность, не совместно нажитое имущество. Муж не имеет на неё никаких прав.
— То есть он не может заставить меня переписать её на кого-то?
— Разумеется, нет. Собственник — вы. И только вы решаете, что с этой квартирой делать.
Кира выдохнула. Внутри что-то оттаяло.
— А если я хочу... — она запнулась, подбирая слова. — Если я хочу подать на развод? Он сможет претендовать на долю?
— Нет. Дарственная — ваша личная собственность. Она не делится при разводе.
К обеду Кира составила план. Чёткий, пошаговый, без эмоций. Она позвонит Максиму и скажет, что квартиру не отдаст. Никому и никогда. Если он настаивает — пусть съезжает. Пусть живёт с мамой и сестрой, раз они для него важнее.
В три часа дня она вызвала такси и поехала домой. По дороге репетировала речь, подбирала слова. Должно прозвучать твёрдо, но без истерики. Она взрослая женщина, чёрт возьми, а не напуганная девочка.
Дверь квартиры была приоткрыта. Странно. Кира толкнула её и замерла на пороге.
В прихожей стояли коробки. Четыре большие картонные коробки с вещами. Она подошла ближе, заглянула — одежда Максима, его ноутбук, книги, диски с играми.
— Ты вернулась.
Максим вышел из комнаты. Лицо осунувшееся, помятое, глаза красные — не спал, видимо.
— Что это? — Кира кивнула на коробки.
— Я собрался.
Тишина. Кира смотрела на мужа и не понимала, что чувствует. Облегчение? Боль? Пустоту?
— Куда?
— К матери. Пока. — Максим потёр переносицу. — Послушай, я всю ночь думал. Ты права. Это твоя квартира. Я не имел права требовать, чтобы ты отдала её Ане.
— Наконец-то, — Кира прислонилась к стене. — И что, мама с сестрой согласны с этим мнением?
— Им всё равно, что я думаю, — Максим усмехнулся горько. — Мама сказала, что я тряпка. Что настоящий мужчина должен уметь поставить жену на место.
— Очаровательная женщина, твоя мать.
— Я знаю. — Он посмотрел на Киру, и в его взгляде было что-то новое. Отчаяние, может быть. Или просто усталость. — Мне тридцать пять лет, а я до сих пор не могу сказать ей «нет». Это ненормально, да?
— Ненормально, — согласилась Кира.
Максим кивнул, словно получил подтверждение тому, что давно знал.
— Наверное, мне нужно разобраться с этим. С собой. Прежде чем... — Он осёкся.
— Прежде чем что?
— Прежде чем пытаться быть мужем.
Кира почувствовала, как что-то сжимается в груди. Жалость, наверное. Или просто остатки любви — той любви, которая была когда-то, в самом начале.
— Ты мог бы остаться, — сказала она тихо. — Мы могли бы попробовать решить это вместе.
— Нет, — Максим покачал головой. — Нет, Кир. Я буду снова пытаться угодить всем. Маме, Ане, тебе. И снова облажаюсь. Мне нужно понять, чего я сам хочу. Без чужих голосов в голове.
Он взял две коробки, направился к двери.
— Я приеду за остальным в выходные. Если не возражаешь.
— Не возражаю.
Дверь закрылась. Кира осталась одна в квартире — своей квартире! — и не знала, смеяться или плакать.
Прошло три месяца
Лето пришло неожиданно жарким, город изнывал от духоты и смога. Кира сделала ремонт в комнате — переклеила обои, купила новый диван. Ярко-синий, который так не нравился Максиму. Теперь ей было всё равно, что кому нравится.
Она работала в салоне, встречалась с подругами, училась жить одна. Это было странно — никто не разбрасывал носки по квартире, не занимал ванную по часу, не включал на полную громкость футбол. Тихо. Иногда слишком тихо, и тогда Кира включала музыку — ту самую, под которую когда-то танцевала на студенческих вечеринках.
Максим звонил раз в неделю. Коротко, по делу — документы, имущество, формальности. Развод оформили через суд — быстро, без скандалов. Квартира осталась за Кирой, как и было положено по закону.
— Как ты? — спросил он как-то в конце разговора.
— Нормально, — ответила Кира. — А ты?
— Хожу к психотерапевту. Пытаюсь разобраться.
— Это хорошо.
— Да. Наверное.
Они помолчали. Связь потрескивала, словно между ними лежали не километры, а целые миры.
— Извини, — сказал Максим вдруг. — За всё.
— Хорошо, — ответила Кира и повесила трубку.
В августе она встретила Артёма. Высокий, седоватый, лет сорока пяти — пришёл в салон стричься. Сидел в кресле, листал журнал и вдруг спросил:
— А почему вы в парикмахеры пошли?
Вопрос был странный, неожиданный. Обычно клиенты говорили о погоде или жаловались на жизнь.
— Нравится людей красивыми делать, — ответила Кира, состригая очередную прядь.
— Благородное дело. — Артём посмотрел на неё в зеркало. — А сами вы счастливы?
Кира замерла на секунду. Счастлива ли она? Три месяца назад ответила бы «нет» не задумываясь. А сейчас?
— Работаю над этим, — улыбнулась она.
Артём рассмеялся — искренне, с хрипотцой.
— Мудрая женщина.
Он оставил ей на чай больше, чем стоила стрижка. И визитку. «Если захотите поработать над счастьем за чашкой кофе — звоните».
Кира держала эту визитку неделю. Вертела в руках, откладывала, снова доставала. А потом, в один из пасмурных вечеров, когда квартира казалась особенно пустой, набрала номер.
— Алло?
— Это Кира. Из салона. Вы приглашали на кофе.
— Помню. — В голосе Артёма послышалась улыбка. — Завтра в шесть вас устроит?
— Вполне.
Они встречались два месяца, прежде чем Кира решилась рассказать о Максиме, о квартире, о всей этой истории. Сидели в кафе на Маросейке, за столиком у окна, пили остывший латте. Артём слушал молча, не перебивая.
— И как ты себя чувствовала, когда он ушёл? — спросил он, когда Кира закончила.
— Не знаю. — Она провела пальцем по краю чашки. — Легче, наверное. Но и страшно. Я привыкла быть чьей-то женой, понимаешь? Играть роль. А теперь надо учиться быть просто собой.
— И получается?
Кира задумалась. Посмотрела в окно, где мелькали прохожие — спешащие, занятые своими делами люди. Незнакомые, чужие. Но почему-то не одинокие.
— Получается, — сказала она наконец. — Медленно, но получается.
Артём накрыл её руку своей — тёплой, уверенной.
— Тогда у тебя всё будет хорошо.
К Новому году Кира сменила работу. Устроилась в частную клинику — там требовался администратор на ресепшен. Платили больше, график удобнее, и не надо было стоять на ногах по двенадцать часов.
Квартиру она продала. Просто так, внезапно. Увидела объявление о трёшке в соседнем районе — дороже, но просторнее, и с ремонтом. Позвонила, съездила посмотреть, оформила обмен с доплатой.
— Ты с ума сошла? — ахнула Наташка, когда Кира сообщила новость. — Это же тётина квартира! Память!
— Память — это не квадратные метры, — ответила Кира спокойно. — Это то, что я ношу внутри. А квартира — просто стены.
Она не сказала главного: каждый раз, входя в ту однушку, она вспоминала лицо Максима, свекровь на кухне, своё унижение. Это были неправильные воспоминания. Они не давали двигаться дальше.
Новая квартира пахла краской и новизной. Две комнаты, кухня-гостиная, лоджия с видом на парк. Артём помогал с переездом — таскал коробки, собирал мебель, варил кофе в перерывах.
— Знаешь, — сказал он, прикручивая ножку к столу, — я восхищаюсь тобой.
— За что? — Кира разбирала посуду, расставляла по полкам.
— За то, что ты не испугалась начать всё сначала. Многие предпочитают держаться за привычное. Даже если оно делает их несчастными.
Кира подошла к окну, посмотрела на парк, где первый снег припорошил дорожки. Город укладывался спать под белым одеялом. Красиво. Спокойно.
— Просто надоело быть несчастной, — сказала она. — Жизнь одна, а я её проживала так, будто это черновик.
Артём обнял её со спины, уткнулся подбородком в макушку.
— Теперь чистовик?
— Теперь как получится. Но хотя бы честно.
Весной Кира случайно встретила Аню. В торговом центре, на эскалаторе. Золовка спускалась с сумками, Кира поднималась. Их взгляды встретились на секунду.
Аня выглядела... обычно. Не больной, не несчастной. Просто женщина с пакетами из дорогих магазинов. Макияж, укладка, маникюр.
Панические атаки, ага.
— Кира? — Аня остановилась, едва не столкнувшись с идущей сзади женщиной.
— Привет.
Неловкая пауза. Эскалатор вёз их в разные стороны, и Кира не сопротивлялась этому движению.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала Аня негромко.
— Спасибо. Ты тоже.
— Слушай... про квартиру тогда... это не моя была идея...
— Знаю, — перебила Кира. — Твоей мамы.
Аня кивнула, отвела взгляд. Эскалаторы развели их окончательно, и Кира почувствовала облегчение. Ей не нужны были эти разговоры, объяснения, оправдания. Всё давно решено и отпущено.
Она шла по торговому центру, мимо витрин, кафе, толп людей, и думала: как же хорошо, что она не сломалась. Что не отдала квартиру, не поддалась на давление, не осталась в том болоте из чужих ожиданий.
У входа в книжный её окликнул знакомый голос:
— Кир!
Она обернулась. Максим стоял у стеллажа с детективами, держа в руках какую-то книгу. Похудел, осунулся, но в глазах было что-то новое. Живое.
— Привет, — Кира подошла. — Как дела?
— Нормально. Снимаю квартиру, работаю. К психотерапевту всё ещё хожу. — Он усмехнулся. — Оказывается, разбираться с собой — долгий процесс.
— Зато полезный.
— Да. — Максим помолчал, разглядывая корешки книг. — Мама до сих пор не разговаривает со мной. Говорит, предал семью.
— А Аня?
— Аню мама устроила работать к себе в бухгалтерию. Панические атаки чудесным образом прошли.
Они рассмеялись одновременно — коротко, без радости.
— Извини, что всё так вышло, — сказал Максим.
— Не извиняйся. Наверное, так и должно было быть. — Кира пожала плечами. — Мы оба изменились. Выросли, что ли.
— Ты точно выросла. — Максим посмотрел на неё внимательно. — Ты светишься. Честно.
— Влюблена, — призналась Кира просто.
Максим кивнул, улыбнулся — грустно, но без обиды.
— Я рад за тебя. Правда.
Они простились у кассы. Кира купила детектив Акунина, вышла на улицу. Апрельское солнце било в глаза, и она достала из сумки очки. Город шумел, жил своей жизнью — беспокойной, яркой, бесконечной.
А у неё была своя квартира. Своя работа. Свой мужчина, который не требовал жертв. Своя, наконец-то своя жизнь.
Кира шла по тротуару, улыбаясь прохожим без причины, и думала: как хорошо, что она не сдалась. Что отстояла себя. Что научилась говорить «нет».
Иногда «нет», сказанное вовремя, меняет всё. Открывает двери туда, где ты наконец сможешь сказать «да» — себе, своему счастью, своей жизни.
А остальное — не важно.