Стала ей царевна Ксения в двадцать три года холодным октябрьским вечером 1605 года в доме знатного боярина, выходца из черниговских Рюриковичей и дворецкого нового царя Дмитрия Симеоновича (Лжедмитрия I).
Радости от процесса источники не зафиксировали, что и немудрено.
Параллельно в далеком чужом Кракове далекая чужая паночка венчалась с русским царем, которого очень неохотно изображал опытный (и потому понимавший скандальность происходящего) дьяк Афанасий Власьев. Тот самый, который еще совсем недавно ездил в Чехию устраивать брак самой Ксении с кем-то из Габсбургов.
Как всё-таки тесен мир.
Постриг и свадебка (историки пишут обручение, но не верьте, врут) совпали не случайно. Ксения была запасным вариантом, но он не сыграл. Конкуренция прорывается даже в переписке с Мнишеками, где будущий тесть Юрий (Ежи) советовал Дмитрию избавиться от царевны: «…и поелику известная царевна, Борисова дочь, близко вас находится, то благоволите… внять совету благоразумных с сей стороны людей, от себя ее отдалить».
Пометки на полях.
В обывательском понимании возможность замужества Ксении и Дмитрия смотрится откровенно дико. Человек, виновный в смерти ее брата и матери, воевавший против ее отца и обвинявший того в расправе с собственной семьей – и вдруг в женихи?
На всякий случай поясню.
Лжедмитрий I – второй сын Симеона Бекбулатовича Тверского и Анастасии Ивановны Мстиславской – обвинял Годунова в ослеплении царя Симеона и убийстве старшего брата Ивана в 1590-х. Обвинения сохранились даже в записках Маржерета, сто раз отцензурированных.
А вот про Углич он особо и не распространялся. В отличии от второго Лжедмитрия, который и был реальным Дмитрием Ивановичем Угличским. Первого Лжедмитрия (его родню и ключевых сторонников) ненавидевшим ничуть не меньше Шуйского.
В ордынских традициях (а Дмитрий, который первый, по крови именно из ордынской династии) взять в жены жену или сестру предшественника было нормой, дополнительно легитимизировавшей претензии на захваченный трон. Многоженство в этом плане сильно помогало.
Вот вам примеры из околосмутных времен, чтобы это не казалось странными фантазиями. Сююмбике Казанская была женой трех казанских ханов из конкурирующих династий. Джан-Али и Шах-Али Астраханских и Сафа-Гирея Крымского, причем последовательность там астраханец-крымчанин-астраханец. Единственного сына Утемиша (Александра) она родила от второго. История из учебника.
Салтан-Бике Касимовская была женой сразу трех ханов Касимова в 1590-1615. На ней были поочередно женаты Мустафа-Али Ак-Кубеков из астраханской династии, Ураз-Мухаммед из династии Торе (казахи, тогда в летописях – киргизы) и Арслан ибн Али, внук Кучума. Как минимум двое последних – из сильно конкурирующих династий, Шибаниды Кучумовичи и Тукай-Тимуриды Торе очень склочно делили Сибирь и степь, точнее воевали за них прямо параллельно свадебкам, но на Салтан-Бике женились, не глядя на возраст, ибо так было принято. История из факультативных глав.
Тохтамыш после разгрома Мамая взял в жены его старшую жену Тулунбек, мать (и регента) хана Мухаммед-Булака, погибшего в бою на Куликовом поле. Потом казнил, обвинив в покушении на себя любимого, но до этого – женился честь по чести. Тоже история из учебника.
Историй таких в ордынских анналах – вагон и малая тележка.
И да, свадьба Марии Черкасской с Иваном Грозным тоже кажется мне данью этой интересной ордынской традиции. Которой Дмитрий не последовал, но мог бы.
Зря. Целее был бы. И он, и царство.
Конец пометок на полях.
Царевна приняла постриг и отправилась Горецкий Воскресенский монастырь в качестве инокини Ольги. В последующем по России ходили слухи о том, что в обители Ксения родила от Лжедмитрия сына. Говорить это может как о распутстве Дмитрия (общее место), так и о активной работе по его демонизации со стороны церковников. А может быть и просто данью веселой (не слишком) семейной традиции.
Пометки на полях.
Ее родственница Соломония Сабурова в 1505-25 г. была законной супругой великого князя московского Василия III. Их бездетный брак закончился скандальным разводом, по итогам которого случилась ссылка Соломонии в Суздальский Покровский монастырь, где она прожила еще 17 лет и была прославлена как местночтимая святая.
Есть устойчивая легенда, что в монастыре Соломония родила мальчика, и его хранили для возведения на отцов трон. Звали мальчика Георгий, прославился он как атаман Кудеяр. Историю больше любят альтернативщики (про реальность Георгия-Кудеяра), но гремела она в первой трети XVI века знатно, не грех будет как-нибудь рассказать.
Конец пометок на полях
Почему Дмитрий сослал ее именно в Горицкий монастырь?
В набиравшем силу конфликте с церковниками Дмитрий предполагал опереться на нестяжателей, а Горицкий монастырь, как и соседний Кириллов – их оплот.
Да и дорожка была протоптанная. Туда Грозный (тоже в начале карьеры пытавшийся опираться на нестяжателей и даже планировавший собственный постриг в соседний Кириллов) сослал ненавистную Ефросинью Старицкую, а затем и не любимую четвертую жену Анну Колтовскую. Туда же в 1591 году царь Федор сослал после пострига мачеху Марию Нагую. Там же по легенде доживала свои дни несостоявшаяся царская невеста из 1730 г. Екатерина Долгорукова.
Ксения Годунова хорошо ложится в череду опальной царской родственницы, которую такой ссылкой наказывают. Не сказать, правда, что строго. Нагая вот на досуге даже благоустройством монастыря активно занималась.
Но Ксении суровая северная обитель вряд ли запомнилась. Уже через полгода ее переведут в родовой Успенский монастырь, в котором 17 лет прожила бабушка (вроде троюродная, простите, если обсчитался) Соломония. Видимо родственники просто воспользовались революционным бардаком (а бардак в 1606 году был знатный) и перевели сиротку в родовое гнездо.
Отношение к сиротке нового царя Василия Шуйского (если угодно, выкрикнутого самозванца-шубника, вдруг среди читателей есть фанаты Дмитрия Угличского) было противоречивым. С одной стороны – родня, племянница (жена его брата Дмитрия Екатерина, в девичестве Скуратова-Бельская, и мама Ксении Мария – родные сестры), с другой – папа Борис с Шуйским не ладил, жениться запрещал, подозревал в заговорах и избыточных симпатиях к Польше и ее порядкам (последнее – совершенно заслуженно).
Успенский монастырь тоже имеет долгую историю приема на поселение бывших царских жен и родственниц. Открыла этот список дочь Ивана III Александра, продолжила уже упомянутая Соломония (в постриге Софья) Сабурова, жена Василия III. Здесь доживала свой век первая жена Владимира Старицкого (двоюродный брат Грозного, регент в 1554-60, казнен в 1569) Евдокия Нагая. Ну и Грозный тоже сюда ссылал свою жену Анну Васильчикову, как без этого. В тот же монастырь постригли жену самого Шуйского после его свержения, жила там Мария или Екатерина (а может и Мария, и Екатерина) недолго. Впоследствии переведена в Новодевичий и умерла в 1626. Завершает эту череду нерадостных ссыльных первая жена первого императора Евдокия Лопухина. Сестер император так далеко от Москвы не отправлял.
Но в 1607 году на фоне успехов повстанцев, подошедших к Москве, сиротка понадобилась новому царю. Ему (как и самозванному патриарху Гермогену) срочно нужно было как-то легитимизировать свою власть. Отношение к Годуновым, до того препоганое, стало теплеть.
Еще до воцарения Дмитрия Симеоновича (Лжедмитрия I) Годуновы (включая царя Бориса) были объявлены самоубийцами и похоронены в братской могиле у стены Варсонофьевского монастыря. Смысл содеянного был прост – молиться и делать вклады за самоубийц было нельзя. Ненависть к свергнутой династии зашкаливала. И Шуйский, под которого в 1603-04 ощутимо копал Семен Годунов, добившийся ссылки многих родственников будущего царя, эти эмоции, по-видимому, разделял. Да и в 1580-х Годуновы и Шуйские были по разные стороны баррикад.
Но чего не сделаешь ради хорошего пиара, когда на кону власть. Москву ждала вторая серия игр с костями от Гермогена и Шуйского. Первая, напомню, случилась еще в 1606 году, сразу после переворота, когда в Москве торжественно перезахоронили Дмитрия Угличского. Страна на кощунство ответила восстанием, но опыт год спустя решили повторить. Мотором обоих мероприятий был выкрикнутый патриарх Гермоген, параллельно второму договорившийся о передаче власти от легитимного патриарха Иова (помершего аккурат после спектакля, совпадение – не думаю). Тот поставил условием своего участия в разрешении народа от присяги Годуновым достойное перезахоронение их тел. Тогда же устами Иова родилась каноническая версия убийства Дмитрия. Виновными в гибели царевича вновь стали некие «враги и ласкатели». Повсеместно было объявлено, что Бог попустил из-за греха русских людей, нарушивших присягу Годуновым и допустивший их убийство слугами самозванца.
Пометки на полях.
Оказывается, баннеры с надписями типа «царь, прости народ за свое убийство», они не только про Николая II. Забавная такая, хоть и довольно дешевая манипуляция. Впрочем, и в 1607 не особо прониклись, в отличии от историков, ухватившихся за концепции Иова мертвой крокодильей хваткой.
Конец пометок на полях.
Службы с участием Иова прошли в Москве 19–20 февраля 1607 г., через два месяца после разгрома повстанцев и снятия осады столицы. Именно тогда и было проведено перезахоронение Бориса Годунова и его семьи. Тело Бориса Годунова несли 20 монахов, тем самым церковь и власти публично признавали, что царь не был самоубийцей, а умер своей смертью, успев принять постриг. Тело царя Федора Борисовича несли двадцать бояр, царицы Марии – еще двадцать бояр. Что за них выдали с учетом истории погребения и посмертного глумления за год до – одному Гермогену ведомо.
За ними ехала инока Ольга – царевна Ксения Борисовна Годунова в небольшом возке – крытом зимнем экипаже на полозьях и горько оплакивала родных. За царевной шествовали монахи, монахини, священники, князья и бояре во главе с царем и патриархом. У Троицких ворот гробы положили в сани, а монахи, князья и бояре сели на лошадей, и процессия отправилась в Троице-Сергиев монастырь, где и произошло погребение тел Годуновых.
Пометки на полях.
Законным царем Шуйский Годунова признать так и не позволил, иначе его бы вернули в Архангельский собор, а не в Троицу. Иова всё-таки прогнули. Он умер практически сразу после перезахоронения, по дороге в Тверь.
И да, последней игрой с костями стало торжественное перезахоронение самого царя Василия в Архангельском соборе в 1635 году. В чем-то даже символично.
Конец пометок на полях
После похорон Ксения поселилась в Подсосенском монастыре около Троице-Сергиева. Здесь она встретила и надолго связала свою судьбу с еще одной монахиней царских кровей – Марией Старицкой, женщиной трагической судьбы, во многом похожей на судьбу самой Ксении. Ее отец Владимир Старицкий спорил о царстве с Грозным и был вероломно то ли убит, то ли казнен в 1569 году. Её саму выдали замуж за Магнуса Датского совсем еще ребенком в 1573 году. За десять лет замужества она побыла и ливонской королевой, и беженкой в Риге после измены мужа царю. Родила дочь. В Россию она вернулась членом царской семьи и третьей в очереди на престол после царя Федора и царевича Дмитрия, но в бурных разборках 1586-88 г. оказалась не на той стороне и приняла постриг. В Смуту писала Сапеге и Ружинскому, благодарила за поддержку брата (тут у историков обычно кавычки, но нет, ливонской королеве лучше знать кто кому брат, а кто «брат»). Умерла в 1617 году в Новодевичьем, похоронена в Троице. Рядом с Ксенией, ну то есть уже Ольгой.
Пометки на полях.
У Дмитрия Александровича Левчика в его книге «Настоящая история Смуты. Русская столетняя война середины XVI - середины XVII веков» есть целая глава, посвященная инокине Марфе, загадочной соправительнице Михаила Романова. Автор блестяще показывает, что Михаил Романов в начале своего правления существует на троне в подчиненном положении и толком ни на что не влияет. Его родня по большей части либо в оппозиции, либо на третьих-четвертых ролях, все решения принимаются с благословения властной пожилой монахини инокини Марфы. До него в ней пытались увидеть Ксению Шерстову, мать царя Михаила, но и обращение к ней, как к представительнице царского рода, и судьба родни самой Ксении, к трону не допущенной, указывают на совсем другого человека.
Дмитрий Александрович предполагает в ней Марию Нагую, но у меня из тех же вводных (родня Нагой как бы тоже не в фаворе) вырисовалось совсем другое имя.
Да, это Мария Старицкая. Она же инокиня Марфа, убежденная сторонница Дмитрия Угличского (да, брата без каких бы то ни было кавычек, формально троюродного, но кто тогда такое считал), последняя в роду Даниловичей, легитимно передавшая власть дальнему родственнику по женской линии. Прямо в духе не случившегося трансфера Василий Шуйский => Михаил Скопин.
Видимо она не считала Воренка племянником. Что и не удивительно, Марина Мнишек нарисовалась в Калуге весной, родила ребенка в декабре т.е. то ли царевич Иван был недоношенным, то ли «выбледком», как без зазрения совести и говорили агитаторы того, что мы называем вторым ополчением. Да и в принципе отношения Марии Владимировны и Марины Мнишек резко враждебны.
Её смерть в 1617 году запустила последний виток разборок за трон между Романовым и Владиславом, активизировавшимся именно в этом году вряд ли случайно.
Всё не решаюсь написать статью про смуту глазами бывшей ливонской королевы. Ну да их таких много, еще ненаписанных.
Конец пометок на полях.
Борис был одним из крупных попечителей монастыря и жилось там Ксении относительно комфортно, но недолго. Когда к этим местам подошла армия Сапеги, царственных монахинь перевели непосредственно в Троицу.
И если Мария (Марфа) Старицкая вела активную антишуйскую пропаганду и вообще попила братии немало крови, то Ксения (Ольга) вела себя скромно, замечена только в благотворительности. Возможно, там Ксения тяжело болела. В архиве Сапеги сохранилось ее письмо родственнице бабушке Стефаниде Ондреевне, на двор князя Ивана Семеновича Куракина. Вот оно:
«Я у живоначальные Троицы в осаде в своих бедах чуть жива, конечно, больна со всеми старицами, и впредь, государыня, никако не чаем себе живота. Да у нас же за грех за наш и измена великия в осаде моровое поветрие, пришли на всяких людей измяли скорби великия смертныя, а всякий день хоронят мертвых человек, по двадцати и по тридцати и больши. Которые люди посям есть осталися и те собою не владеют, все обезножили».
Осаду Ксения благополучно пережила.
В 1610 её почти сразу вместе с Марией (Марфой) перевели в Новодевичий монастырь в Москве. У него тоже большая история связана с женщинами царского рода. Первой, конечно, вспомнится правительница Софья, постриженная в него по указу Петра. Но были и другие.
Именно там доживала свои дни последняя жена царевича Ивана Ивановича и (предположение автора) мать царевича Дмитрия Елена Шереметьева. Там долго жила до перевода в Горенский Иулианния Палецкая, жена младшего брата Грозного Юрия. Именно в нем (а не родовом Покровском) доживала свой век жена Федора Ивановича Ирина Годунова. Туда же уже в 1615 году перевели Марию Буйносову, вдову Василия Шуйского. У Романовых, помимо Софьи, в нем приняли постриг дочь царя Михаила Татьяна и внучки Екатерина и Евдокия. Это максимально почетный монастырь для царевны-монахини.
Статус Ксении в 1610 резко повысился. Ну или новое правительство просто тащило всех потенциально опасных претендентов на престол в ближайшее Подмосковье под пищали верной литовской стражи, чтобы лишить возможных повстанцев знамени и вождя.
Прожила она в Новодевичьем всего полтора года. Там она пережила штурм обители казаками, успешный и поставивший на грань голода и катастрофы литовский гарнизон в Москве. Но ей процесс не понравился. Вот вам версия «Нового летописца»:
А когда Ивашка Зарудный с товарицами Девичий монастырь взяли, то они церковь Божию разорили донагу, а других бедных черниц королеву княж Владимирову дочь Андреевича и царя Борисову дочь Ольгу, на которых преж сего и зрети не смели — ограбили донага. А как пошли из монастыря, то церковь и монастырь выжгли; это ли христианство?
Пометки на полях.
Вот за эту дурную патетику я и не люблю «Новый летописец» как источник. Современник событий архиепископ Арсений Елассонский описал это событие совсем по-другому: «28-го, в воскресение, с большим трудом русские взяли женский монастырь, не сделав никаких убийств в монастыре, потому что добровольно покорилось большинство».
Останавливает это свидетельство очевидца наших историков и киноделов от эротоманской чернухи с обнажёнными царевнами?
Дождешься от них, как же.
Конец пометок на полях
Волей Дмитрия Трубецкого царевен Марию и Ксению (инокинь Марфу и Ольгу) отправили во Владимирский Княгинин монастырь. Там (есть версия про возвращение в Суздаль) Ксения и прожила последние десять лет своей жизни.
Умерла она там же в августе 1622 года совсем не старой после продолжительной болезни. За несколько месяцев до нее она подала челобитную с просьбой похоронить ее в Троице в семейном склепе. Царь и патриарх вредничать не стали. Вряд ли они забыли и простили свои обиды. Смерть родственников на дыбе и в ссылке вопияла, но у Филарета хватило ума и такта не воевать с мертвыми.
Распоряжался похоронами царевны Никита Дмитриевич Вельяминов и вклад оказался достаточно щедрым, чтобы царевну Ксению поминали вместе с царицей Марией и царями Борисом и Федором 1 мая долгие десятилетия.
Пометки на полях.
Никита Дмитриевич Вельяминов был старшим в роду Зерновых-Вельяминовых-Сабуровых-Годуновых на тот момент.
Чашник царя Бориса,
опальный у Дмитрия Симеоновича (Лжедмитрия I)
и Шуйского (назначен воеводой крошечного Ядрина в Чувашии, с глаз долой из сердца вон),
боярин Дмитрия Угличского (Лжедмитрия II), долгое время осажденный атаманами Шуйского в Ипатьевском монастыре,
боярин Владислава Васа, глава Ямского приказа
окольничий Михаила Романова, бывший воеводой Пскова, Дорогобужа и Терков, а позднее – судьей Владимирского приказа.
Это настолько мощная биография, что даже по краткому списку выше у вас будет уйма вопросов. Ну хотя бы таких.
Как пострадавший от Лжедимы номер раз вдруг один из главных апологетов Лжедимы номер два?
Как боярин Владислава вдруг оказался на ответственных постах у Романова?
И ведь не предатель, не тряпка, боевой офицер, гордый и непреклонный, не флюгер ни разу. Наверное, тут что-то другое.
Вот из таких биографий и родилось «Мутное время»
Конец пометок на полях.
А попрощаться с царевной и ее монастырями хочется ее песней, в которой она искренне не рада их наличию в своей судьбе. Девочку и правда жаль.
Сплачетца мала птичка,
белая пелепелка:
«Ох-те мне молоды горевати!
Хотят сырой дуб зажигати,
мое гнездышко разорити,
мои малыи дети побитии,
меня пелепелку поимати».
Сплачетца на Москве царевна:
«Ох-те мне молоды горевати,
что едет к Москве изменникъ,
ино Гриша Отрепьев рострига,
что хочет меня полонити,
а полонив меня, хочет постритчи,
чернеческой чин наложити!
Ино мне постритчися не хочетъ,
чернеческого чину здержати,
отворити будет темна келья,
на добрых молотцов посмотрити.
Ино, ох, милыи наши переходы!
А кому будетъ по вас да ходити,
после царского нашего житья
и после Бориса Годунова?
Ахе, милыи наши теремы!
А кому будетъ в вас да седети
После царского нашего житья
и после Бориса Годунова?»