Глава✓461
Начало
Продолжение
Пока изнуряющая слабость и боль отступили, Марья Яковлевна бездумно сидела на лавочке в воздушной беседке.
Расцвела сирень и теплый майский ветерок кружил опадающий розовый цвет яблонь. Прохладный воздух был кристально чист и свеж. Ротонда стояла на самом краю сада, так, чтобы зритель мог наслаждаться видами: и мощным разливом Волги, и пышными садами, и дубравами, раскинувшими по холмам свой тёмно-зеленый бархатный покров. Но глаза её не видели всей этой красоты, думы женщины плыли вниз по течению жизни. Где, когда, в какой момент их общая лодка закружилась в стремнине, теряя вёсла, а с бортов посыпалась труха тлена?
Как светлы и честны были из чувства друг к другу, незапятнанны недоверием, тайнами и секретами. Как просты и незамысловаты радости. Что оказалось первым камнем, выпавшим из этой непоколебимой стены семейной идиллии? Разлука? Так долг военного врача быть на втором крае, в госпитале, а супруге там делать нечего - её долг прост и незамысловат - дома поддерживать тепло родного очага.
Тайные общества масонов, в которых Николай высказывался порой слишком резко, слишком красноречиво, за что и был выбран витией - оратором ложи? Или то самое её письмо к теперь уже светлейшему князю, Александру Ивановичу Чернышёву, со списком ядовитых ингредиентов для опального императора?
Парадоксально, но личность Бонапарта оставалась и теперь для многих дворян предметом гордости и подражания. Маша тогда кожей ощутила холодок отчуждения, пролетевший между ними, когда Николай узнал о содержании письма её к Александру Ивановичу.
Или смерть дочери? Угасла Анна-Генриетта раньше срока, ушла к малышам, которых их мать так и не сумела привести в этот страшный мир. К худу, к добру ли?
Эта незаживающая рана всё ещё кровоточит, и по ночам во сне приходит к ней малышка-дочь, садится рядом, почему-то всегда на этой скамейке в ротонде, и ведут они долгие разговоры, а о чём - не вспомнить. Только светлая грусть остаётся по пробуждении и подушка от слёз влажная.
Одиннадцать лет прожил на земле белокурый ангел с волшебным голосом, Господь закрыл её уши от наветов, лжи и неправды. В один миг, без страданий, отлетела душа её, едва грянул на площади выстрел, сразивший её седого друга, генерала Милорадовича на Сенатской площади. Не вынесла жестокости мира, в котором 28-летний отставной поручик, изгнанный из полка за долги в кондитерской лавке, посмел выстрелить в спину боевому генералу, поседевшему в боях - вот сердечко и остановилось.
Именно тогда сердце самой Маши, держащей на руках мертвую дочь, окаменело на ледяном крошеве истоптанной Сенатской под вздыбленными копытами коня Медного всадника.
И распластанное тело мужа у взорвавшейся церкви в Тифлисе, и жар его горячечный - всё осталрсь в прошлом. Ничего не вернуть, ничего не изменить. А дочь покоится под белой мраморной розой на погосте возле храма Пресвятой Троицы в Троицком Посаде. Ждёт матушку, и уж недолго ей ждать осталось. Николушка настаивает на отъезде в Баден-Баден, но разве не лучше здесь, над Волгою принять свой конец?
54 года на свете прожила и 34 из них - с Николаем, видела и взлёты, и падения, и радрсть, и горе.
Здание любой семьи строят двое, и рушат его тоже вдвоём. Какая теперь разница, кто пробил первую брешь, если стена, казавшаяся монолитной, теперь зияет пробоинами, а изящные зубцы веры, надежды и любви крошатся и поросли сорной травой?
В какой-то момент она устала быть тенью супруга, ждать его у пустого накрытого к ужину стола, ловить косые взгляды служанок и насмешливые - в салонных гостиных. Та Маша, которую полюбил когда-то Николай, сбросила с себя жесткий корсет светских условностей и обязательств. Последней каплей стала сцена с Генриеттой Шиллингворт. Уж больно красноречивы были их смущение и робость, невнятный лепет оправданий и неприязнь, мелькнувшая в глазах супруга.
Когда-то сильный и стройный, теперь он пополнел от сытой и спокойной жизни. Всё так же ездил с визитами и принимал у себя самых высокопоставленных клиентов, был завсегдатаем салонов, душой компании и блестящим собеседником, десять лет при Николае I в лейб-медиках был, во всех инспекционных поездках - рядом с государем. Есть ли место ближе?
Со всеми он благожелателен, добродушен.
Со всеми, но не с ней.
И это ранило душу больнее всего. Дома всё чаще он был придирчив к мелочам, молчалив и желчен. Не желая мириться с такими изменениями в своей судьбе, Марья Яковлевна Арендт теперь ранней весной, по последнему зимнику уезжала в собственое своё имение, прираставшее соседними деревеньками. Растила пшеницу, крыжовник и гусей, кони ее славились в округе - отменные тяжеловозы и тонконогие нервные верховые. Квасила капусту, мочила яблоки и клюкву, продавала мясо, лес и полотно. Решала, какого лентяя, буяна и пьяницу забрить в рекруты, кого и на ком женить.
С удовольствием женила своих крестьян, крестила новорождённых, травила волков на зимней охоте, осенью удивляла общество собственноручно подстреленной пернатой и зубастой пушистой дичью, любила спеть и сплясать "камаринского".
Не тосковала, не лила слезы. О чем?
Прошлого не вернуть, Волгу вспять не поворотить, в своём дому, на своей земле она сама полновластная владетельная хозяйка, ни у кого ни об чём справляться не обязана. Мани́т супруга наследство - чего уж скрывать....пять деревень, два села, четыре сотни кабальных душ: пахари, скотники, пряхи, вышивальщицы, конный завод, мануфактура кирпичная и фаянсовая.
Устроила отменные мельницы и коптильни: за её белорыбицей и копчеными осетрами-белугами купцы из Первопрестольной приезжали. Вела жизнь обычной богатой помещицы, что не кладёт все яйца в одну корзину, а осваивает новое по умным книгам - трудам экономистов.
Да накося-выкуси, милый друг! Ничего тебе по духовной не останется - все мужики с бабами вольную получат, сто́ит Марье Яковлевне упокоиться с миром.
Летят годы, словно журавли серые над Волгою, сменяются лица, белеет роза на сером граните над могилой дочки Анечки.
И только в первых числах декабря она ненадолго возвращалась в помпезный, красивый, уютный и холодный дом на Миллионной, 26. Давала приёмы и балы, устраивала чаепития и благотворительные концерты. Обустраивала его одна хозяйка, а душой тайною стала другая. Что ж, сердцу не прикажешь, а становиться мишенью для светских насмешек Машенька не стала. Порой вместо столицы, уезжала она на всю зиму в Европу, то в Италию, то на воды баденские.
Сколько из её светских знакомых ведут такую же жизнь - восемь из десяти, если не более. По договорённости совместной Генриетта Ричардовна считалась особой пациенткой светила докторского сообщества. Свои теплые отношения они скрывали. Да и недолго уж им скрываться осталось. Скоро, скоренько прозвенят им венчальные колокола. Сразу, как поминальный по Машину душу отгудит.
Боль вернулась, как верный друг, разрывая болью тело, терзая, мешая дышать. Пришлось возвращаться в теплый дом к удобной козетке, микстурам, каплям и нагретым изразцам красавицы-печки. Съездить что ли на воды?
30 апреля 1848 года раба божья Марья Яковлевна Арендт, 54-х лет от роду упокоилась в немецком Баден-Бадене, а покой нашла рядом с дочерью. Могильным камнем для нее стала закрытая книга с ленточкой закладки. Много в той книге секретов хранилось, да так в ней и осталось.
Это не КОНЕЦ!
Осталась ещё не одна глава...
Судьба и перо, по бумаге шурша,
Стараются, лезут из кожи.
Растрачены силы, сгорает душа…
А там, за окошком, — всё то же....
Я пла́чу, а Вы? Так грустно расставаться с ними... Настоящая Марья Яковлевна ушла из жизни.
Фон Арендт Николаус, Тайный Советник и Кавалер, лейб-медик, Доктор медицины обвенчался с мисс Генриеттой Шиллингворт, второй дочерью покойного предпринимателя Ричарда Шиллингворта, родом из Англии. Она родит ему четверых детей, а потом выйдет замуж за родного брата Генриха Гейне, Максимилиана! Кстати, друга семьи и коллегу Николая, хирурга в Санкт Петербургском военном госпитале. Но это уже совершенно другая история ...