Поездка в Питер вышла суматошной. Николай Петрович, оказалось, страдал морской болезнью, даже в поезде, и весь путь пролежал на верхней полке, бледный и молчаливый, лишь изредка спускаясь за кипятком. Анна смотрела на него и почему-то не злилась, а жалела — выглядел он жалко, и усы его безвольно свисали вниз.
В архиве их уже ждал тот самый знакомый — сухонький, подвижный, как воробей, мужчина в очках с толстенными линзами. Звали его Лев Исаакович.
— Коля, старый хрыч! — обрадовался он, хлопая Николая Петровича по плечу. — Жив, курилка? И о женщинах, я смотрю, не забываешь! — подмигнул он Анне.
Та смутилась и отвернулась, делая вид, что разглядывает стеллажи с папками, уходящие в потёмки.
— Лёва, дело серьёзное, — проворчал Николай, оправляя пиджак. — Помоги копнуть. Нужно всё по Серебряковым. Особенно по Андрею Владимировичу, и по некой Анне Орловой. Конец девятнадцатого века.
Лев Исаакович мгновенно стал серьёзен, поправил очки и скрылся в лабиринтах полок. Вскоре он вернулся, неся несколько толстенных, пахнущих нафталином и пылью веков фолиантов.
— Вот, — ткнул он пальцем в пожелтевшие страницы. — Смотрите сами. Дело тёмное.
Они уселись за деревянный, протёртый локтями стол. Николай водил пальцем по строчкам, шепча что-то себе под нос, а Анна с замиранием сердца смотрела на размашистый почерк какого-то чиновника, выводившего историю её рода.
И история эта открылась им — печальная и прекрасная.
«История любви Анны и Андрея
1891 год, Санкт-Петербург.
Анна Орлова (1870-1891) была дочерью петербургского аптекаря, человека просвещённого, ценившего науку. Вдохновлённая идеями народничества и жаждой просвещения, она, вопреки ожиданиям многих, окончила Бестужевские курсы и по программе «хождения в народ» уехала учительствовать в глухую деревню под Нижним Новгородом. Она была не красавицей, но её одухотворённое лицо и пламенные глаза притягивали к ней людей.
Андрей Серебряков (1869-1891) был сыном нижегородского купца 1-й гильдии, торгующего щёлоком. Его отец видел в нём преемника, но юноша, тайно посещавший лекции в медицинском обществе при университете, мечтал стать врачом.
Их встреча произошла в Петербурге, куда Анна приехала за книгами для школьной библиотеки. Они столкнулись в знаменитом книжном магазине Иогансона. Андрей помог поднять ей рассыпавшиеся книги, среди которых был томик Чехова и учебник по гигиене. Завязался разговор, перешедший в горячий спор о путях помощи народу, а затем — в прогулки по набережной Невы и долгую переписку.
Их любовь сразу столкнулась с препятствиями. Отец Андрея был категорически против: «Нашёл кого — безродную курсистку без состояния! Она тебе не ровня!» Отец Анны из Петербурга писал тревожные письма: «Дитя моё, он из другого мира. Его мир — капитал и расчёт, твой — служение. Тебе будет невыносимо больно».
Но они были непреклонны. Андрей, чтобы быть ближе к Анне и доказать серьёзность намерений, отказался от поездки по отцовским делам в Москву и стал часто бывать в её деревне, помогая с ремонтом школы и привозя лекарства для крестьян. Их связывали общие идеалы и жгучее желание приносить пользу.
Осень 1891 года. По всей России, и в Нижегородской губернии в частности, свирепствовала эпидемия сыпного тифа. Деревня, где работала Анна, оказалась в кольце болезни. Школу закрыли, но Анна, как единственный грамотный человек, самоотверженно взяла на себя обязанности сестры милосердия: ухаживала за больными, читала им, писала под диктовку прощальные письма родным.
Андрей, узнав о бедствии из её короткого, полного тревоги письма, бросил всё. Он на собственные деньги закупил медикаменты, хлорную известь для дезинфекции и, рискуя навсегда рассориться с отцом, помчался в глухомань. Он нашёл её уже измождённой, с лихорадочным блеском в глазах, но всё так же неутомимо работавшей. Он не стал упрекать её. Просто развернул свои ящики с лекарствами и сказал: «Всё. Теперь я здесь. Я буду бороться и за них, и за тебя. Я не оставлю тебя. Никогда. ».
Они работали плечом к плечу день и ночь. Он — как врач, организуя карантин и лечение, она — как его правая рука и ангел-утешитель для больных. За эти страшные недели они стали для отчаявшихся людей символами надежды и самопожертвования.
Силы оставили Анну первой. Она умерла на рассвете холодным декабрьским утром. Андрей, сам уже чувствуя страшные признаки болезни, не отходил от её постели. Он скончался ровно через семь дней, не приходя в сознание. В его кармане нашли незаконченное письмо её отцу в Петербург: «...Простите меня, что не уберёг наше общее сокровище. Но я и не мог бы иначе. Любить Анну значило любить её стойкую душу, а значит — принять и её жертвенный путь. Мы были счастливы в своём выборе...»
Их похоронили рядом на заснеженном деревенском дворе. Отец Андрея, потрясённый стойкостью сына и масштабом его поступка, о котором заговорила вся губерния, отошёл от гнева. Он выполнил его волю и заказал два простых, но вечных гранитных надгробия.»
— Смотрите-ка, — прошептал Николай Петрович, и усы его снова задрались от волнения. — Ведь это же… Это же прямо поэма!
Анна молча кивнула, смахивая слезу. История молодого купца Андрея, бросившего всё ради любви к учительнице и погибшего вместе с ней от тифа, тронула её до глубины души.
— А вот и распоряжение отца, Владимира Серебрякова, — Николай ткнул в запись в хозяйственной книге. — Смотрите: «Заказать два надгробных камня. На одном: «Анна Николаевна Орлова…», на другом — «Андрей Владимирович Серебряков…». И на обороте… на обороте… — он замолчал, вглядываясь в потускневшие чернила. — «Любите же, пока есть время». Вот оно что…
В тишине архива эти слова прозвучали как выстрел. Анна вздрогнула и смущённо отвела глаза. Николай Петрович не смотрел на неё, уткнувшись в бумаги, но шея его покраснела.
— Значит, второй камень должен быть у вас в саду, — наконец выдохнул он. — Рядом. Мы его не нашли просто.
Лев Исаакович помог им сделать копии всех бумаг, и они вышли на улицу, ослеплённые не столько солнцем, сколько открывшейся им правдой. Обратная дорога прошла молча, но уже не от болезни, а от нахлынувших чувств, которые оба боялись спугнуть словом.
В Липовку вернулись под вечер. Людмила, конечно же, сразу высунулась из-за занавески, увидела их усталые, запылённые лица и удовлетворённо хмыкнула.
Не заходя домой, схватив лопаты, они двинулись в сад. Анна показывала, где был первый камень, и они начали копать рядом, метр за метром, сбивая руки в кровь.
И — о чудо! Лопата Николая звякнула о камень.
— Есть! — крикнул он сипло.
Они вдвоём, тяжело дыша, откинули землю. И вот он — второй камень. С лицевой стороны угадывались имя, фамилия, даты: Андрей Владимирович Серебряков. 1869–1891.
Сердце Анны ёкнуло: это был её пра… кто? Двоюродный прадед? Запутанно выходило.
— Переворачиваем? — спросила она, голос её дрогнул.
Николай молча кивнул. Они поддели лопатами и с усилием перевернули тяжёлую плиту. Николай щёткой смахнул налипший грунт.
И надпись проступила, будто высеченная вчера: «Любите же, пока есть время».
Они замерли, читая и перечитывая эти простые и такие страшные слова. Закатное солнце бросало последние лучи на камень, и буквы словно горели.
Николай Петрович выпрямился, откашлялся. Глядел куда-то мимо Анны, на георгины.
— Анна Васильевна… — начал он и замолк, нервно покручивая усы. — Я, конечно, не Андрей Серебряков. И героем не был никогда. Но… но время-то, оно и правда уходит. И я… я вас уважаю. Очень. И мне с вами… хорошо.
Он смолк, ожидая насмешки или гнева.
Анна смотрела на него — на этого нелепого, умного, доброго человека, который повёз её в архив и теперь стоял перед ней, красный как рак, и признавался в чувствах так, как умел. Она посмотрела на камень, на слова, будто бы обращённые лично к ней. Вспомнила свои годы в трауре, свой страх, свою одинокую жизнь.
И вдруг улыбнулась. Просто и легко.
— И мне с вами хорошо, Николай Петрович. — сказала она тихо. — И время, вы правы, дорого. Давайте… давайте попробуем.
Он неловко потянулся к её руке, и их пальцы сплелись — шершавые, в земле, но тёплые и живые.
На следующий день они вдвоём расчистили уголок сада, огородили его аккуратным штакетником, насыпали дорожку из щебёнки. Установили камни лицом к лицу, как и завещал когда-то старый купец. А рядом Николай Петрович приладил к столбику небольшой стенд — ламинированную распечатку с той самой историей, что они нашли в архиве.
Теперь каждый прохожий мог остановиться, прочитать о той большой и трагической любви и, может быть, задуматься о своей.
Тем же вечером Николай Петрович читал в доме Анны Васильевны книгу, а она вязала носки — уже для него. Их взгляды встретились, и они улыбнулись друг другу без слов. За окном, освещённые луной, стояли два камня, которые наконец-то перестали быть просто камнями.
***
Да здравствует любовь...
Да здравствует любовь — сердечная наука!
Да здравствует любовь. Будь проклята война.
Любимых и родных держите крепче руку.
И радость новых дней да будет вам верна!
Да здравствует любовь! Светите солнца ярче.
И будьте маяком для потемневших душ!
Когда глаза горят, под них не клеят патчи.
Когда глаза горят, весь мир светлей, к тому ж!
Да здравствует любовь, всегда с весною в сердце.
С прощением святым и верой в чудеса.
Влюбляться и любить — от всех сражений средство!
Доверие в любви — для близких душ бальзам!
Да здравствует любовь! Пускай, порой, с печалью,
Но к счастью новый шаг все горести затмит.
И всё, что вам вчера казалось нереальным —
Исполнится теперь и сердце воспарит!
Да здравствует любовь без гнева и упрёков.
Любить — так вопреки, от неба и до дна!
Да здравствует любовь, нежна и весноока!
Да здравствует любовь! Будь проклята война!
© Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт, автор стихотворения