Дождь стучал по подоконнику старой общаги, словно отбивая такт его, Алексея, последней ночи в стенах университета. Завтра. Завтра всё закончится. Алексей смотрел на залитый водой город, но видел не его, а другое лицо — измождённое, морщинистое, с глазами, полными бездонной доброты. Лицо бабушки, Анны Петровны.
Она была его опорой, его тихой гаванью. Именно она, отложив в сторону зачитанную до дыр любимую книгу, садилась с ним за учебники по физике и математике. «Лёшенька, нужно учиться, чтобы иметь светлую голову», — говорила она, и её тёплые, дрожащие от болезни руки поправляли его конспекты и гладили по голове. Она не дожила до его третьего курса, ушла тихо, как осенний лист. Но своё главное обещание — помочь внуку поступить в лучший вуз города — сдержала.
Алексей любил и помнил бабушку. Все эти годы он учился за неё, за её веру. Учился хорошо, старательно и ответственно. До самого пятого курса, пока на его пути не встал он. Новый преподаватель. Доцент Ермаков. Человек с ледяными глазами и язвительной улыбкой, который, казалось, поставил себе целью стереть Алексея в порошок. Три попытки сдать ключевой экзамен. Три унизительных провала. И вот она — последняя черта. Завтра. Если не сдаст, то… Вылет.
Он не спал. Ворочался в липкой от страха и отчаяния тьме. Мысли путались, смешивая формулы с лицом бабушки. И тогда, в самом пике этого кошмара, его накрыло волной не просто сна, а какого-то невероятного видения.
Он стоял в их старой квартире, на кухне, где пахло чаем и пирогами. А перед ним — она. Такая же реальная, как при жизни. Но в глазах — не привычная мягкость, а стальная, не терпящая возражений воля.
«Лёша, слушай меня внимательно», — её голос был колоколом, от которого звенело в висках. «Он тебя завалит. Это неизбежно. Но после… после ты должен подойти к нему и поспорить. Поставить на кон всё. Скажи, что ему изменяет жена. Скажи, что поспоришь на свою зачётку против его "отлично"».
Алексей во сне ахнул: «Бабушка, что ты? Это же безумие!»
«Ты думаешь, я зря приходила к тебе все эти годы в тишине? Я присматривала за тобой. Сделай, как я говорю. Это твой единственный шанс. И мой последний подарок тебе».
Он проснулся с одним этим словом на губах, с ощущением, что комната всё ещё полна её присутствием. «Безумие», — прошептал он в потолок. Сердце колотилось, как птица в клетке.
Экзамен стал форменной, предсмертной агонией. Ермаков, сияющий самодовольством, с наслаждением разбирал его ответ, находя малейшие неточности. Вокруг не существовало ничего, только стол, залитый холодным светом, и леденящий голос преподавателя: «Незачёт. Заберёте документы в деканате в понедельник».
Всё. Конец. Гул в ушах, ватные ноги. И тут, сквозь тупую боль, прорвался тот самый, приснившийся приказ. «После… поспоришь».
Чего терять? Ровным счётом ничего. Уже ничего.
Алексей, бледный, с горящими глазами, догнал Ермакова в пустом коридоре.
— Виктор Сергеевич, — его собственный голос прозвучал чужим, — есть одно дело.
Тот обернулся, брови высокомерно поползли вверх.
— Что ещё? Просьбы о пересдаче больше не принимаются.
— Это не просьба. Это спор.
Ермаков фыркнул: «Ты не в том положении, чтобы что-то предлагать, и, тем более, спорить.».
— Я спорю, что ваша жена вам изменяет. Прямо сейчас.
В воздухе повисла гробовая тишина. На лице Ермакова смешались ярость, недоумение и какая-то тёмная, щекочущая нервы усмешка.
— Ты совсем спятил? — тихо спросил он. — Ничего лучше не придумал?
— Нет. Спор на «отлично» в моей зачётке. Вы едете домой. Если я прав — вы ставите оценку. Если нет… ну, я и так вылетаю. Вам же любопытно, правда? Проверите, насколько ваш студент сумасшедший.
Глаза Ермакова сузились. В них мелькнул азарт хищника, которому предложили по-настоящему изощрённую игру. Он с наслаждением представил, как этот выскочка будет ползать у него в ногах, умоляя не губить его будущую карьеру после такого дикого оскорбления.
— Хорошо, — вдруг резко сказал он, выхватывая у Алексея зачётную книжку. — Жди здесь. И запомни: это будет самый дорогой «неуд» в твоей жизни.
Ермаков развернулся и зашагал прочь, его каблуки отстукивали дробь по бетонному полу, сливаясь со стуком сердца Алексея.
Тот остался один в пустом, освещённом холодным светом коридоре. Сорок минут. Сорок нескончаемых вечностей. Он смотрел на струи дождя за окном и пытался молиться, но верил только в одну силу — в ту, что явилась ему ночью. «Бабушка, если это ты… если ты права…»
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Алексей с дрожью в руке поднёс его к уху.
— Алло?..
Тишина. Потом — долгий, прерывистый вдох. И голос. Голос Виктора Сергеевича Ермакова, но это был не его уверенный, холодный тембр. Это был голос разбитого, опустошённого человека, из которого вынули душу.
— Зачёт… — запинаясь, прошептал он, и в этом шёпоте слышалось крушение всего мира. — Экзамен… сдан. На «Отлично».
Щелчок.
Алексей медленно опустил телефон. Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на свой бледный, искажённый паникой образ в отражении. По его щеке скатилась слеза, горячая и горькая. Он не кричал от радости. Не смеялся. Просто ошеломлённо прошептал в залитое дождём стекло, в ночь, в невидимое присутствие, спасшее его:
— Спасибо, бабушка.
И где-то там, в иных мирах, может быть, тихо вздохнула с облегчением старая женщина, навсегда закрыв свой самый главный, самый странный и самый любящий гештальт.