Всего три дня назад её мир был прочным, как гранит. Четыре года брака, дочка Сонечка, смеющаяся с утра в своей комнате, планы на отпуск...
Теперь всё это рассыпалось в пыль. Всё началось с нечаянной фразы, брошенной Максимом друзьям, за бокалом вина: «А я вот в отцовстве на все сто уверен, потому что сделал...»
Он запнулся и побледнел, поймав её взгляд из кухни. Но было поздно. Она всё поняла — в прошлом месяце его друг Андрей красочно описывал своё неприятное открытие, что сын, которого он растил семь лет, оказался не от него. И с какой жестокостью он вышвыривал свою будущую бывшую жену и чужого ребёнка из дома под одобрительные возгласы друзей.
В тот вечер она и представить не могла, что Максим способен на проверку её верности. Но, увы. Словно лезвие ножа, эта фраза, случайно оброненная мужем, вонзилась в сердце Аллы и осталась там навсегда. «Что он сделал? Тест?!» — вертелось в голове. Сердце колотилось, в ушах шумело. Она не спала ночь. Задремав перед самым рассветом, Алла с трудом разлепила веки, но, как только вспомнила, что Макс сказал тогда, тут же вскочила.
Он уже ушёл на работу. На столе остался его ноутбук, но Алла знала, что он запаролен. Почему-то была уверена, что именно там найдёт ответ на свой вопрос. И тогда позвонила старому знакомому отца, бывшему следователю, Артёму Викторовичу, и отвезла устройство ему. А ещё наняла его для слежки за Максимом, чтобы понять, откуда у него эти подозрения.
Муж вернулся поздно, ужинать отказался и уснул в гостиной под работающий телевизор. Алла не стала его будить, и даже с некоторым облегчением легла одна.
За завтраком не могла думать ни о чём другом. Долго сидела, глядя в одну точку, и не решалась задать ему главный вопрос.
— Кофе остывает, — ровный голос Максима прозвучал как приговор.
Алла молча смотрела, как он аккуратно разламывает круассан. Её рука, державшая чашку, мелко дрожала. Ей было страшно. Но страх узнать, что муж, действительно, не верит в её честность, был сильнее.
— Ты чего такая кислая? — Максим отпил кофе, избегая смотреть на неё. Его пальцы нервно барабанили по столу.
В горле встал ком. Горячая волна стыда и гнева подкатила к груди. Она глотнула остывшего напитка и подняла на него глаза. «Как ты мог?» — пронеслось в голове.
— Я... я пролила чай на твой ноутбук, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. — Отнесла в сервис на ремонт. Заберу завтра.
Максим вздрогнул, его лицо на мгновение исказилось паникой. «Попался, — ликующий холодок пронзил Аллу. — Боишься, что все твои тайны всплывут?»
— Ты что, вообще с ума сошла?! Там же все документы! — он вскочил, отодвинув стул с оглушительным скрежетом.
— Успокойся, они сказали, что ничего не пропало, все файлы на месте.— она подняла на него глаза. — Или там есть что-то, чего мне нельзя видеть?
Он не ответил. Лишь схватил пиджак и, не попрощавшись, вылетел из квартиры. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что за стеной испуганно заплакала дочь.
Сыщик позвонил ближе к обеду и пригласил в небольшое кафе в тихом районе города. Когда она приехала, он уже сидел за столиком и поправлял скатерть под двумя чашками чая. Седая, как лунь, голова, пронзительные голубые глаза и руки, привыкшие к кропотливой работе. Он вежливо кивнул, когда Алла показалась в дверях.
— Ну, Алла Сергеевна, — он протянул ей толстую папку, и его голос был спокоен и печален. — Всё, как вы просили. И даже больше.
Дрожащими пальцами развязала тесёмку. Первыми выпали фотографии. Максим и женщина с каштановыми волосами. Они смеются, он целует её. На другом снимке — та же женщина, уже с заметным животиком, они выбирают коляску. Аллу затошнило.
— Кто это?.. — прошептала она внезапно осипшим голосом.
— Ольга Семёновна Лыкова, — голос детектива звучал откуда-то издалека. — Замужем. Муж, Сергей Петрович Лыков, фигура... скажем так, с очень тёмным прошлым. Автосалоны, стройка. Дела сейчас вроде ведёт честно, но, поговаривают, не гнушается и старыми методами.
Потом она увидела распечатки переписок. «Зайка, успокойся, я всё решу», «Родится наш сын, и мы будем вместе», «Сделаю тест, и всё станет ясно». Сердце заколотилось, словно пытаясь вырваться из клетки. Дрожащие руки потянулись к бумагам. Фото, распечатки звонков, переписок. Мерзко. Она почувствовала себя так, будто копалась в чужом грязном белье. К горлу подкатило. Алла отхлебнула чаю и зажмурилась.
Наконец, увидела три документа. Три ДНК-теста.
Первый: «Вероятность отцовства в отношении Стрижаковой Софии Максимовны — 99,99%».
Второй: «Вероятность отцовства в отношении Лыкова Дмитрия Сергеевича — 0%».
Третий: «Вероятность отцовства С. П. Лыкова в отношении Лыкова Дмитрия Сергеевича — 0%».
Смысл третьего документа остался ей не ясен. Какое отношение муж имеет к этому? Разве что…
В ушах зазвенело. Будто взрыв раздался за плечами Аллы, когда она поняла, что подозрения её подтвердились. Он, действительно, проверял их общую дочь! Тайком, подло, как вор. И он же, оказывается, не был отцом ребёнка своей любовницы. Как и её муж. Боже! Какой же Максим идиот! Жалкий, круглый идиот. И подлец.
— Спасибо, — прошептала она, с трудом поднимаясь. Ноги были ватными.
— Алла Сергеевна, — детектив остановил её у двери. — Будьте осторожны. Этот Лыков... Шутить не любит. Если узнает, что вы в курсе, и что ребёнок не его, и что жена его с вашим супругом связана… Последствия могут быть непредсказуемы. Кроме того, вам всем может грозить опасность.
Алла кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Она провела весь день, убирая квартиру с исступлённой яростью, вытирая пыль с каждой рамки с фото, где они улыбались вместе. Потом замерла, оценивающе посмотрела на снимки и сняла всё со стены, закинув в шкаф, поглубже.
Вечером Максим пришёл напряжённый и злой.
— Где ноут? — было первое, что он сказал, с порога.
— На столе. Всё работает.
Он ринулся в кабинет, а она пошла на кухню, достала вино. Рука больше не дрожала. Внутри всё застыло, превратилось в лёд.
Он вошёл, бледный, но с напускным спокойствием.
— Ладно, проехали. Главное, что починили.
— Да, — отпила она вина. — Главное.
Он почувствовал фальшь. Насторожился.
— Алла, что с тобой?
— А с тобой что, Максим? — она посмотрела на него прямо. — Что-то беспокоит? Может, совесть?
Он отшатнулся, будто её взгляд был физическим ударом.
— О чём ты?
— О доверии. О том, как легко его превратить в труху. Одной тайной. Одной справкой.
Его лицо посерело. Он понял.
— Ты... ты смотрела…
— Всё, — перебила она. Встала, подошла к окну, спиной к нему. — Я знаю всё. И про Ольгу. И про её сына. И про то, что ты, оказывается, проверял не только её ребёнка, но и нашу дочь. Нашу, Максим! — голос сорвался, и она с силой сжала подоконник, чтобы не закричать.
Он молчал. Давление его молчания было невыносимым.
— Я... я сомневался, — наконец прошептал он. — Тогда, после её рождения... Мне казалось, что она не похожа... А Ольга... Она сказала, что беременна, я испугался...
— И вместо того чтобы поговорить со мной, ты пошёл делать тайные тесты! — она резко обернулась. — Ты сомневался во мне, а сам в это время водил любовницу по магазинам! Меня подозревал, хотя у самого рыльце в пушку!
— Я порвал с ней, как только получил результат! Я хотел сохранить семью! — он попытался подойти, но она отпрянула, как от прокажённого.
— Сохранить? — Алла фыркнула. — Ты её уничтожил! — она сделал глубокий вздох, будто приподнимала на плечах огромный камень. — Я смотрю на тебя и меня выворачивает. Уйди с глаз. Убирайся.
Он постоял, потом, понурившись, вышел. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком.
Мысль о Лыкове и его неверной жене не давала покоя. Эта несправедливость жгла изнутри. Она, эта гулящая дрянь, наслаждалась жизнью, пока её собственный мир лежал в руинах. Выставляла фото с морей, тыкала всем своим шикарным существованием, своими машинами, шмотками и цацками.
Ей нужно было увидеть Лыкова. Раскрыть ему глаза, что за змею он пригрел на груди. Она мерила шагами спальню, пока Максим собирал вещи, а когда он ушёл, рухнула на кровать и забылась тяжёлым сном.
***
Случай вывалить Лыкову правду представился неожиданно, в дорогом детском магазине, куда она зашла купить подарок племяннице.
Её внимание привлёк конструктор, когда у прилавка послышался низкий, хриплый голос:
— Упакуйте получше, я доплачу.
Алла обернулась. Высокий, широкоплечий мужчина в дорогом пальто. Лицо с тяжёлой, квадратной челюстью и маленькими глазками, с острым, похожим на иголки, взглядом. Сергей Лыков. Она узнала его — Ольга, не стесняясь, выкладывала в соцсети фото с мужем и ребёнком, изображая настоящую семью. Рядом вертелся его сын, тот самый Димка, чьё отцовство так и осталось загадкой.
Их взгляды встретились. На секунду. Но, видимо, что-то в её лице — ненависть, боль, отчаяние — зацепило его. Он нахмурился.
Она, бросив конструктор, почти побежала к выходу, застёгивая пальто. Она не хотела говорить с ним. Но он догнал в безлюдном коридоре у лифтов.
— Девушка, мы знакомы? — его дыхание пахло дорогим кофе и сигаретами.
Алла замерла, прижавшись спиной к холодной стене.
— Нет.
— А посмотрели вы на меня так, будто я вам должен миллион. — он подошёл ближе, блокируя путь. Его манера говорить была тихой, но каждая фраза падала свинцовыми пулями.
Она молчала, глотая воздух.
— Может, вы кого-то из моих знаете? — он прищурился. — Жену, например? Ольгу?
Имя, произнесённое его устами, прозвучало как выстрел. Алла резко вдохнула.
— Оставьте меня.
— Не выйдет, — он мягко, но неотвратимо взял её за локоть. — Раз начали, давайте заканчивать. Вы что-то знаете про мою жену. Или про меня. Говорите.
Его пальцы впились в её руку. Паника, холодная и тошнотворная, поднялась по горлу.
— Я... я знаю её... — прошептала она.
— Отлично. Продолжайте. — он потянул её за собой к чёрному внедорожнику, стоявшему у входа. — Давайте-ка прокатимся, поговорим по-душам.
Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Нет! Я никуда не поеду!
— А я вас не спрашиваю, — его голос оставался тихим, но в глазах вспыхнула сталь. — Сами расскажете, или мы найдём другие способы вас разговорить. Выбирайте.
Он открыл заднюю дверь. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом. Это был запах опасности. Её загнали в угол. Сзади — Лыков, который не остановится ни перед чем. Впереди — правда, которая уничтожит всё.
И перед ней встал ВЫБОР.
Сказать ему правду. Об измене жены. О том, что ребёнок, которого он растит, не его. Получить мимолётное удовлетворение от мести, увидеть, как рушится его спесивое самодовольство. Но она сильно рисковала. Он — зверь. Узнав правду, сначала Лыков уничтожит Ольгу. А потом возьмётся за неё, за свидетеля его позора. И за Максима. И даже за Сонечку. Она теряла безопасность. Возможно, жизнь.
Или...
Промолчать. Солгать. Сделать вид, что ошиблась. Сохранить свою жизнь и покой дочери. В чём здесь риск? Она теряла справедливость. Позволить этому человеку и дальше жить в неведении, позволить Максиму отделаться лёгким испугом. Она должна была проглотить свою боль, свой гнев, свою правду. И жить с этим грузом, с чувством, что она — трусиха.
— Ну что? — Лыков стоял рядом, его тень накрыла её целиком.
Алла закрыла глаза. Перед ней проплыло лицо спящей Софии. Её тёплые щёчки. Её беззаботный смех.
Молчать. Сохранить свою безопасность. Но позволить этой лжи продолжаться.
Или сказать. Обрушить на него всю правду. И принять последствия.
Она зажмурилась и перед глазами пронеслась, как кадры киноплёнки, вся её жизнь.
— Да, я знаю вашу жену, — её голос, к удивлению, звучал ровно и громко. — Знаю, что она несколько лет изменяла вам с моим мужем. Максимом Стрижаковым, одним из ваших подчинённых.
Лыков застыл. Его лицо стало каменным. Только глаза сузились до щелочек.
— Что? — его тяжёлая фигура нависла над ней, закрывая от света.
— И ещё, — Алла сделала шаг вперёд, её несли вперёд адреналин и давно копившаяся жажда справедливости. — Дмитрий. Он не ваш. Мой муж, по иронии судьбы, сделал ДНК-тест. Думал, что он — его отец, но — увы… — Алла горько усмехнулась. — Вероятность вашего отцовства — ноль процентов. Вы растите чужого ребёнка. А ваш верный пёс, мой муж, оказывается, проверял на отцовство и нашу с ним дочь. Вот такие они, эти рыцари без страха и упрёка.
Она вывалила на него всё. Ту самую груду грязного белья, которую он не видел. И наблюдала, как его лицо из маски самодовольства превращается в маску лютой, неподдельной ярости. Он не кричал. Лишь скрипнул зубами. Это было страшнее любого крика.
— Докажи, — прошипел он наконец. Голос был хриплым, чужим.
— Доказательства у меня дома. Переписки. Фотографии. Всё. Кроме...
Лыков отступил на шаг. Он смотрел на неё, но словно не видел. Лишь видел своё разрушенное царство.
— Поедешь со мной. За этими... доказательствами.
— Нет, — Алла встряхнула головой. Она сделала то, что должна была сделать. Чувство выполненного долга и дикий страх смешались в ней в коктейль, от которого кружилась голова. Она открыла сумку и протянула ему тесты. — Вот. Всё остальное будет у меня. Решайте сами, что с этим делать. Я больше не имею к этому отношения.
Она резко развернулась и пошла прочь. Ждала, что он её догонит, схватит. Но сзади была лишь гробовая тишина. Лыков остался стоять там, рядом с роскошным автомобилем, пахнущим богатством и нечестными деньгами, с разбитой на осколки жизнью.
На следующий день Максим ворвался в квартиру с перекошенным от ужаса лицом.
— Что ты наделала?! Лыков звонил! Он орёт, что убьёт! Он знает всё!
— Правда глаза колет? — холодно спросила Алла, не поворачивая головы. Она собирала вещи в чемодан. Свои и Сонечки.
— Он уничтожит меня! И тебя тоже! Ты понимаешь, с кем связалась?!
— Я ни с кем не связывалась. Я просто сказала правду. А с кем связался ты — твои проблемы.
Он схватил её за плечи, тряс.
— Ты сумасшедшая! Он нас всех порежет!
— Отстань, — она вырвалась. — Больше нет общих «нас». Но есть развод. Ты получишь бумаги.
В ту же ночь в новостях промелькнула короткая заметка: «В элитном коттеджном поселке произошел бытовой конфликт. Госпитализирована женщина с черепно-мозговой травмой, её ребёнок помещен под опеку. По факту происшествия проводится проверка». Фамилии не назывались. Но Алла всё поняла. Месть Лыкова была скорой и жестокой.
Через два дня раздался звонок на её новый номер.
— Стрижакова? — голос в трубке был ей незнаком, низкий и безразличный. — Сергей Петрович передал. Чтобы ты и твой кобель забыли дорогу в этот город. Если хоть раз вспомните о нём — найдём. И вам, и вашей дочке — кирдык. Поняла?
Она поняла. Вот какой она добилась справедливости. И в придачу получила пожизненный приговор.
Развод был оформлен заочно. Максим, опасаясь Лыкова больше, чем потери семьи, не сопротивлялся, подписал всё, что от него требовали, и исчез. Следы его затерялись где-то в южных регионах.
Алла с Сонечкой поселились в маленькой съёмной квартире в спальном районе другого города. Она устроилась на удалённую работу, старалась не выходить лишний раз. Каждая тёмная машина у подъезда, каждый громкий мужской голос за спиной заставлял её замирать от ужаса. Она добилась своей правды, но правда оказалась страшнее любой лжи, отняв не только прошлое, но и будущее.
Однажды субботним утром Сонечка, смотря в окно на детскую площадку, вздохнула:
— Мама, а можно я пойду покатаюсь на качелях? Ну хоть чуть-чуть?
В глазах ребёнка была такая тоска, что Алла, стиснув зубы от страха, кивнула.
— Хорошо. Но только на полчаса, и я буду смотреть на тебя из окна.
Она стояла на холодном балконе, не сводя глаз с дочки, которая робко качалась на пустых качелях. Вдруг к площадке подошла пожилая женщина с внучкой. Девочки познакомились и через минуту уже вместе смеялись, пытаясь раскачаться выше. Алла наблюдала, как на лице Сонечки расцветает улыбка, которую она не видела несколько месяцев. И сердце её сжалось от боли и надежды одновременно.
Вечером, укладывая дочку спать, она услышала тихий вопрос:
— Мама, а мы теперь навсегда здесь? Папа не придёт?
— Да, солнышко, мы здесь останемся, — прижала её к себе Алла, целуя в макушку. — И папа не придёт. Но мы с тобой — вместе. Мы — команда.
— Команда, — сонно улыбнулась Сонечка и почти сразу уснула, сжимая в руке её палец.
Алла сидела так ещё долго, глядя на спокойное лицо дочери. Да, её мир сузился до размеров этой маленькой квартиры. Да, за каждым углом таился страх. Но в этом новом, хрупком мире были и чистые моменты. Улыбка дочери. Её тёплое дыхание. Её безграничное доверие.
На следующий день, чувствуя себя в клетке из собственной осторожности, она всё же решила рискнуть и вывести Сонечку в парк у самого их дома. Пока дочка лепила первого в жизни снеговика под её бдительным взглядом, Алла сидела на скамейке, кутаясь в шарф, и пыталась не замечать, как вздрагивает от каждого шороха.
— Наверное, холодно сидеть здесь? — раздался рядом спокойный, знакомый голос.
Она вздрогнула и резко обернулась. На соседней скамейке, подставив лицо зимнему солнцу, сидел Артём Викторович. В его руках была бумажная кружка с кофе, пар от которой сливался с морозным воздухом. Он выглядел так, будто сидел здесь всегда.
— Артём Викторович? — выдохнула она, и сердце ушло в пятки. Он нашёл её. Зачем?
— Не пугайтесь, Алла Сергеевна, — он словно прочитал её мысли. — Я в этом районе у дочери в гостях. Случайность. Хотя, — он прищурился, глядя на играющую Сонечку, — кто знает, что на свете случайность, а что нет.
Она молчала, сжимая в карманах влажные от пота ладони. Он знает. Конечно, он знает всё.
— Случайность, — горько повторила она. — А вы ведь предупреждали меня быть осторожной с Лыковым.
— Предупреждал, — согласился он, отпивая кофе. — Но знаете... В моей работе есть правило: никогда не осуждать выбор клиента. Только констатировать последствия. — Он перевел на неё свой ясный, пронзительный взгляд. — Вы поступили так, как должно было поступить ваше сердце в тот момент. Оно было переполнено болью и жаждой справедливости. Слабые в такой ситуации ломаются. Сильные — взрываются. Вы взорвались.
Его слова не звучали ни упрёком, ни одобрением. Это была констатация. И в этом была странная терапевтическая ценность.
— Я разрушила всё, — тихо сказала она, глядя на снег под ногами.
— Вы разрушили ложь, — поправил он. — А ложь, как гнилой фундамент, рано или поздно рухнет и утянет за собой всех, кто на ней стоит. Вы просто ускорили процесс. Ценой собственного спокойствия. Это смело. И очень опасно.
Он помолчал, наблюдая, как Сонечка пытается прилепить снеговику нос-морковку.
— Теперь вам страшно. Это нормально. Страх — это плата за ту самую правду, которую вы так хотели. Вы купили её дорого. Теперь вопрос — что вы с этой покупкой сделаете? Будете хранить её в сундуке, как трофей, и дрожать над ним? Или... построите на ней что-то новое? Может, не сразу. Может, через год. А может, и через пять.
— Я не знаю, — призналась она, и впервые за долгое время в её голосе прозвучала не паника, а усталая растерянность.
— Никто не знает, — он мягко улыбнулся. — Но посмотрите на неё, — он кивнул в сторону Сонечки. — Она — ваш самый главный свидетель. И ваш главный судья. И она, я смотрю, уже строит новое. Из снега и морковки. Дети — они как вода. Они всегда находят путь, чтобы обойти любые преграды. Нам, взрослым, стоит у них поучиться.
Артём Викторович допил кофе, смял кружку и встал.
— Я, пожалуй, пойду. Холодно. И Вы не простуди́тесь.
— Артём Викторович, — остановила она его. — Спасибо. За... за всё.
Он кивнул.
— Живите, Алла Сергеевна. Просто живите. Осторожно, но без страха. Это не парадокс. Это единственный способ выжить. Если что, — он сделал паузу, — вы знаете, где меня найти. Не для дел. Просто... чтобы кофе выпить.
Он развернулся и зашагал по снежной аллее, его тёмное пальто скоро растворилось в белой дымке падающего снега.
Алла проводила его взглядом, а потом перевела его на дочь. Сонечка, довольная, бежала к ней, протягивая замерзшие в снегу ручки.
— Мама, смотри, какой он смешной получился!
Алла взяла её ледяные ладошки в свои, чтобы согреть. И вдруг поняла, что страх внутри не исчез. Но он отступил. Словно уступил часть места чему-то другому. Тихой, хрупкой, но надежде. Надежде, что однажды она сможет пить кофе, не оглядываясь на входную дверь. И что её дочь будет расти, зная, что правда — это больно, но жить без неё — невозможно.
Она обняла Сонечку, прижалась щекой к её холодной шапке и закрыла глаза. Впервые за долгое время ей не хотелось плакать. Ей хотелось просто дышать. И ждать весны.
И вдруг как гром: трезвон будильника вырвал её из этого длинного, почти бесконечного сна.
Алла села в кровати, тряся головой. Оглядела спальню: дверца шкафа была приоткрыта и вещей мужа в нём не было. Она замерла: так значит, всё это был сон! Страшный, яркий, подробный сон-предупреждение.
Она долго приходила в себя, вспоминала все детали и поражалась реальности всего, что увидела.
Задумчиво собрала дочку, отвезла в садик. После детского сада зашла в магазин, чтобы купить племяннице подарок.
Вдруг услышала у прилавка низкий, хриплый голос:
— Упакуйте получше, это для сына.
Алла обернулась. Высокий, плотный мужчина в дорогом пальто. Лицо с тяжёлой, квадратной челюстью и маленькими глазками, с острым, похожим на иголки, взглядом. Лыков! Она узнала его сразу. За руку его держал тот самый Димка, чьё отцовство так и осталось загадкой.
Их взгляды встретились. На секунду. Но, видимо, что-то в её лице — ненависть, боль, отчаяние — зацепило его. Он нахмурился.
Она, бросив куклу, почти побежала к выходу, застёгивая пальто. Но он догнал у самой двери.
— Мы знакомы? — его дыхание пахло дорогим кофе и сигаретами.
Алла замерла, прижавшись спиной к холодной стене.
— Нет.
— А посмотрели так, будто я вам денег должен. — он подошёл ближе, блокируя путь. Слова были тихими, но твёрдыми, как выстрел из пистолета с глушителем.
Она молчала, глотая воздух.
— Может, вы кого-то из моих знаете? — он прищурился. — Жену Ольгу, например? Нет? — он сузил глаза. — Вас конкуренты послали?
Алла резко вдохнула.
— Оставьте меня.
— Не выйдет, — он мягко, но крепко взял её за локоть. — Раз начали, давайте заканчивать. Вы что-то знаете. Говорите. Не тратьте моё время.
Его пальцы впились в её руку. Паника, холодная и тошнотворная, поднялась по горлу. В точности, как в том сне...
— Да. Я... я знаю её... — прошептала она.
Он потянул её за собой к чёрному внедорожнику, стоявшему у входа.
— Давайте прокатимся, поговорим по-душам.
Она попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Нет! Отпустите! — паника усилилась, когда она поняла, что во сне происходило то же самое.
— Тихо.— его голос оставался почти неслышным, но в глазах вспыхнула сталь. — Лучше сами расскажи́те, или мы найдём другие способы вас разговорить. Выбирайте.
— Я... — голос её сорвался. Она сглотнула и заставила себя говорить чётко, глядя в его холодные глаза. — Я вас знаю. Ваша жена... я видела её фотографию в соцсетях, у нас общая знакомая. Она так восторженно о вас отзывалась, что я... я просто хотела посмотреть на вас. Из зависти...
Она солгала. Выбрала безопасность. И почувствовала, как внутри что-то отмирает, превращается в пепел.
Лыков смерил её долгим, пронизывающим взглядом. Искал ложь.
— Зависть — грех, — наконец буркнул он и отпустил её руку. — Скажите своей подруге, чтобы за своим мужем следила, а не на чужих глазела.
Он развернулся, сел в машину и уехал. Алла осталась стоять на холодном ветру, дрожа всем телом от унижения и стыда. Она спасла свою шкуру. И проиграла войну.
Развод был оформлен быстро и тихо. Максим не сопротивлялся. Ушёл, оставив ей квартиру и щедрые алименты. Пытался звонить, писать, оправдываться. Она удалила все его сообщения, не вникая в суть.
Однажды вечером, спустя месяц, она лежала на диване и бессмысленно смотрела в беззвучный экран телевизора. Внутри была пустота. Ни злости, ни боли, лишь серая, унылая усталость. Она потеряла не просто мужа. Она потеряла веру. В него. В справедливость. В саму себя. Закрыв глаза, Алла провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, полный криков, чёрных машин и чувства безысходности…
Проснулась от тихого плача. Не своего. Сонечкиного. Резко села на кровати. Сердце колотилось, как после марафона. Она метнулась в комнату дочери — та просто всхлипывала во сне, переворачиваясь на другой бок.
Алла подошла к окну, чтобы успокоиться. За стеклом был тёмный предрассветный час. Никакого снега. Никакого страха, кроме того, что жил внутри неё. Никакого Артёма Викторовича в парке.
Она глубоко вздохнула, прижав ладонь к холодному стеклу. Да, она выбрала молчание. Она выбрала безопасность для Сонечки. И теперь ей предстояло жить с этим выбором.
Спросите себя: а какой выбор сделали бы вы?