Глава ✓ 208
Начало
Продолжение
Никто не знает.
А шулер пемзой пальцы трёт
И крап на картах размечает...
Марья Яковлевна Аренд, горняшка Машенька из имения Отрадное господ Благодатских, горько рыдала над письмом, отправленным с оказией неизвестным автором.
Скупыми строчками твердая мужская рука извещала, что деревенька Пухово близ Отрадного этим летом сгорела. Занялось в доме вольного землепашца Кузнецова, да ввиду сухого лета ветром разнесло пламень по всей деревне.
По барщинному дню большинство крестьян в поле работали, в домах только старики да дети малые оставались. Несколько человек пострадали, пара стариков да малышей пяток угорели. А Кузнецовы погибли все. Невесть чья злая рука подпёрла дверь дома колодой. Окна махонькие, дерево сухое... Примите мои соболезнования, Марья Яковлевна.
Ни подписи, ни адреса.
Посмурнев лицом, сжимает Николай плечо своей супруги, силой делится. А какие тут могут помочь слова? Нету таких, не придумали ещё. А банальные: крепись, поплачь - легче будет - не помогут они.
Ведь хотела увезти их: целых две деревни у неё, большой господский дом. Упёрся батюшка! Гордость или упрямство диктовали слова гневные, для дочери обидные: не стану нахлебником, дед ещё мой эту землю пахал и мои сыновья пахать будут ... Некому теперь. И стоят в глазах единственной его выжившей дочери страшные видения.
Разделят его три десятины или к своим землям господа приедут - какая теперь разница. Притворялась Марья англичанкой-сироткой Мэри, а теперь и врать нет нужды. Сирота и есть. Некому теперь за неё молить Господа и Богородицу. Только супруг венчанный - единственный знает все её тайны. Анна Павловна не в счёт!
И уже неважно, кто это письмо написал, как передал. Всё неважно. Только эта горячая и сильная рука на плече - как якорь для судна в бушующем море.
Море! Одесса и горящий на рейде корабль. "Волна" или "Бриз"? Сейчас уже и не вспомнить. Обгоревшие матросы и офицеры, парковые аллеи в "Нескучном" и бравый офицер Николай Епанчин, несбывшийся супруг Ташеньки Благодатской. Горящий обшаривающий её тело взгляд жадных и дерзких мужских глаз, хриплый шёпот на светских раутах, желание неприкрытое обладать. Не душой, нет - телом. Не любовь им двигала, а похоть.
Где он теперь? Когда-то в Ревеле или Свеаборге капитаном служил, а нынче...море большое, широкое. Носился он на парусниках своих недалече, по Финскому заливу, а нынче и тут может быть или где-нибудь на островах Болеарских. Если письмо это им написано, то спасибо тебе, добрый молодец, за весточку горькую. Твой братец женат на Лизаньке Благодатской уж много лет, уже и детишек небось полна детская. Так что вести, тобою писаные - верные.
Утерла слёзы Марья свет Яковлевна, потёрлась щекой о пальцы стальные, крепкие и нежные, поцеловала мужа в щёку и в колокольчик позвонив, велела прибежавший горничной коляску закладывать, барыня в церковь поедет. Горе своё, её собственной дворне неведомое, выплакивать.
- Опять, небось, разочаровалась, - шептала в кухне прачка- чухонка. - Опять дела её женские мечту о дитятке разрушили.
- От, бабы дуры, только об одном и болтаете: кто, да где, да с кем. - Верный кучер Маши аж плюнул с досады. - Барыня добра, да за такие речи своей ручкой пожалует, не поскромничает. Твоё дело белье стирать да рот на замке держать.
Взяв из миски изрядную горбушку чёрного хлеба посолил её круто и к лошадкам отправился, запрягать.
Не его это дело - бабьи слёзы, а лишняя болтовня среди дворни и слуг наёмных неуместна, слишком много ушей чужих, а пакеты с гербами генерал-лейтенантов он своими глазами видал. Хоть и проста барыня, а знакомство водит с самыми высокого полёта птицами: одна графиня, вдова фельдмаршала, у неё наперсницах, другая графиня - в подругах сердечных. Графья да князья в гости запросто наведываются, письма с курьерами посылают. Со всеми она проста - видать неспроста.
Поговаривают в кухнях московских особняков, что их Марья Яковлевна не одного шпиёна за гузно поймала. Она-то сама англичанка, и по говору, мол, сразу иноземца отличает. А тот и рад с соотечественником посекретничать. До сих пор дворня вспоминает, как такие же, как они сами, слуги и челядь аристократических домов и торговых лавок выискивали шпионов среди заезжих гостей Первопрестольной. Не зря обершельма мадам-модистка Обер-Шальме после бегства вместе с Наполеоновским войском отдала Богу душу не доехав даже до границы. Мухоморы или поганки в обожаемом ею супе из шампиньонов не сами появились.
Вот от церкви приедем, и надобно с экономикой и мажордом потолковать. Распустились слуги столичные, чешут языками, косточки господам от скуки перемывают. А мало ли чьи уши ту болтовню слушают и кому потом пересказывают? Эх, питерцы, не было на Вас господина Джокера! Когда за лишнее слово и записки с цифирью шифровальной повара-француза на Кроной площади клещами уродовали, а пекаря за слова только! о мышьяке в булках на площади Болотной секли так, что тот едва не помер. И неизвестно, до каторги добрались ли охальники или по дороге перемёрли.
Николай Фёдорович тоже не простого полета птица - в самые знатные дома вхож, самые секретные секреты знает и наверняка супруге о них рассказывать учнёт, а тут горничная уши развесит, истопник навострился сплетню разнести.
Не дело сие!
Он в сердцах аж кнутом щёлкнул над спинами благородных скакунов так, что те в голоп перешли, пугая прохожих и восхищая знатоков своими статями. Плевать, что после карету мыть придется, грязью с мостовой уляпанную, кто на это внимание обратит, когда такие звери в неё впряжены!
Кто ж знал, что после службы в Соборе изволит барыня поехать за компанию с подругой к Гостином у двору...
Иногда не мы идём по дороге, а дорога ведёт нас.