Тихий стук дождя по подоконнику всегда меня убаюкивал. Он был похож на старого друга, который приходит без приглашения, садится в уголке и молча составляет тебе компанию. В тот вечер дождь стучал как-то особенно настойчиво, тревожно, будто пытался о чем-то предупредить. Я сидела в своем любимом кресле, укутавшись в старый плед, и смотрела на фотографии на комоде. Вот мы с Андреем, совсем молодые, щуримся от солнца на фоне какого-то южного моря. Вот наши дети, еще школьники, чумазые и счастливые, на даче у бабушки. А вот фото нашего дома – того самого, в котором я сейчас сидела. Наша крепость, наше гнездо, которое мы свили тридцать лет назад из мечты, двух зарплат инженера и моих скромных сбережений.
Каждый уголок здесь был пропитан воспоминаниями. Вот этот небольшой скол на косяке двери – это наш сын Мишка въехал в него на своем первом трехколесном велосипеде. А потертости на паркете у дивана – оттого, что наша дочь Леночка любила танцевать, представляя себя балериной. Этот дом был не просто стенами. Он был живым. Он был нами.
Телефонный звонок разрезал уютную тишину, как нож масло. Резко, неприятно. Я поморщилась. Поздние звонки редко несут хорошие новости. На дисплее высветилось: «Андрей». Странно, он должен был уже подъезжать с работы.
– Да, дорогой? – ответила я, стараясь, чтобы голос не звучал встревоженно.
– Мариша, тут такое дело… – в голосе мужа была та самая нотка, которую я научилась распознавать за сорок лет совместной жизни. Нотка виноватой просьбы. – Мне сейчас Светка звонила. Вся в слезах.
Сердце сделало неприятный кульбит и поехало вниз. Светка. Его младшая сестра. Вечная ходячая проблема, завернутая в плащ жертвы обстоятельств.
– Что на этот раз? – спросила я сухо, и уютный вечер начал трещать по швам.
– Ее со съемной квартиры выселяют. Хозяева продают, дали неделю на сборы. А она… ну, ты же знаешь Свету. Денег в обрез, куда ей сейчас? Просится к нам. Буквально на пару дней, Мариша! Просто чтобы дух перевести и что-то подыскать.
«Пара дней» от Светланы – это величина растяжимая, как старая резинка от треников. Она может означать неделю, месяц, а то и вечность. Я молчала, переводя взгляд с фотографий на мокрое окно. Мой дом. Моя тишина. Мое спокойствие.
– Андрей, мы это уже проходили, – тихо сказала я. – Ты же помнишь, чем закончился ее прошлый «переезд на недельку»?
Он помнил. Как же не помнить. Пять лет назад она так же «на пару дней» приехала после очередного развода и прожила у нас три месяца, умудрившись за это время рассорить меня с лучшей подругой, научить нашего кота драть новый диван и оставить после себя стойкое ощущение, будто по твоей душе проехали на тракторе.
– Мариша, я все понимаю! – зачастил Андрей. – Но сейчас ситуация другая. Она совсем одна. Ну войди в положение! Сестра все-таки. Не на улицу же ее выгонять. Два-три дня, честное слово! Я сам прослежу, чтобы она быстро нашла себе угол.
Я слушала его и чувствовала, как моя решимость тает под напором его вечного «ну войди в положение». Он был хорошим человеком, мой Андрей. Добрым, порядочным. Но эта его доброта, когда дело касалось сестры, становилась слепой и безответственной. Он не видел ее манипуляций, ее потребительского отношения, ее вечной игры в несчастную. Он видел лишь младшую сестренку, которую обещал отцу беречь.
– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя себя предательницей по отношению к собственному дому. – Пусть приезжает. На пару дней.
– Вот спасибо тебе, родная! – обрадовался он. – Ты у меня самая лучшая! Я знал, что ты поймешь.
Он не знал. Он просто привык, что я всегда пойму и уступлю. А я, положив трубку, еще долго сидела в тишине, нарушаемой лишь тревожным стуком дождя. И мне казалось, что вместе с этим стуком в двери моей крепости уже скребется беда.
Светлана приехала на следующий день. Два огромных чемодана на колесиках, три сумки и коробка с какой-то геранью. Вид у нее был побитый и несчастный – тщательно продуманный образ, который она отточила до совершенства. Она обняла меня, уткнувшись мокрым от слез лицом в мое плечо, и запричитала:
– Мариночка, спасибо тебе! Спасительница ты моя! Если бы не вы с Андрюшей, я бы прямо на вокзале ночевала. Ума не приложу, что делать…
– Проходи, Света, не стой на пороге, – я мягко отстранила ее. – Раздевайся. Комната для гостей готова.
Первые два дня прошли на удивление мирно. Светлана была тише воды, ниже травы. Она почти не выходила из своей комнаты, тихо вздыхала, листая газеты с объявлениями об аренде, и выходила на кухню только по моему приглашению. Она с благодарностью ела все, что я готовила, и беспрестанно хвалила мой борщ, мои котлеты, мой яблочный пирог.
«Может, я и правда зря нагнетала? – подумала я на третий день. – Может, человек изменился. Жизнь-то ее потрепала».
Андрей ходил гоголем, бросая на меня торжествующие взгляды: мол, видишь? А ты боялась. Я лишь неопределенно пожимала плечами. Моя внутренняя сирена еще не отключилась, продолжая работать на пониженных частотах.
А потом «пара дней» плавно перетекла в неделю. И Светлана начала «помогать».
Началось все с кухни. Однажды утром я вошла и застыла на пороге. Мои чашки, которые десятилетиями жили на открытой полке справа от раковины, переехали в закрытый шкафчик над плитой. На их месте красовался разномастный сервиз Светланы, который она, оказывается, привезла с собой в одной из сумок.
– Света, а… что это? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– А, ты про чашки? – она обернулась от плиты, где уже что-то активно скворчало на сковороде. – Мариночка, я решила тебе помочь. Так же практичнее! Пыль не садится. Я тебе тут все по-умному организую, а то у тебя как-то… несовременно.
Я молча открыла шкафчик, достала свою любимую чашку с васильками и закрыла дверцу. Запахло жареным луком и еще чем-то едким.
– Я готовлю завтрак! – радостно объявила она. – Ты вечно со своими кашками возишься, надоело, небось. Мужику с утра нужна нормальная еда!
На тарелках перед изумленным Андреем вскоре дымились жирные драники с горой сметаны. Он, конечно, съел. И даже похвалил. А я ковыряла вилкой остывшую массу и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Вечером я попыталась поговорить с мужем.
– Андрей, она начала хозяйничать на моей кухне.
– Мариша, ну что ты, в самом деле? – он отмахнулся, не отрываясь от телевизора. – Человек от души помочь хочет, а ты придираешься. Ну, переставила чашки, велика беда. Скажи ей, если тебе не нравится.
– Я говорила. Она считает, что так «практичнее».
– Ну вот видишь! Она же как лучше хочет. Потерпи немного, она скоро съедет.
Но она не съезжала. Поиски квартиры шли вяло и безрезультатно. То район не тот, то цена высокая, то хозяйка «злая». Зато ее деятельность в нашем доме набирала обороты.
Однажды я не нашла на обеденном столе свою старую, вышитую еще мамой скатерть. Она была в нескольких местах аккуратно заштопана, с небольшим, почти незаметным пятнышком от пролитого кофе на дне рождения внука, но я ее обожала. Она была частью души этого дома.
Вместо нее стол покрывала ядовито-салатовая клеенка с огромными подсолнухами.
– Где скатерть? – спросила я Светлану, чувствуя, как холодеют руки.
– А, эта старая тряпка? – беззаботно ответила она, листая журнал. – Я ее выбросила. У нее такой вид был замученный, просто срам. Я вот, новую купила, смотри, какая веселенькая!
Я смотрела на эти кричащие подсолнухи, и у меня перед глазами потемнело. Тряпка. Она назвала мамину вышивку тряпкой.
Я молча сорвала клеенку со стола, скомкала ее и бросила в мусорное ведро.
– Еще раз ты выбросишь мою вещь, – сказала я тихо, но так, что она оторвалась от журнала и посмотрела на меня, – и твои чемоданы окажутся на улице в тот же миг.
В ее глазах мелькнул испуг, но тут же сменился обидой.
– Я же как лучше хотела… – затянула она свою привычную песню.
Вечером состоялся очередной разговор с Андреем. Он был недоволен.
– Марина, зачем ты так с ней? Она же плакала. Ты была груба.
– Она выбросила мамину скатерть, Андрей! – во мне все клокотало. – Вещь, которая мне дорога как память!
– Ну, не со зла же! Она не знала… Можно было просто объяснить. Зачем так кричать?
– Я не кричала. И если человек в пятьдесят пять лет не понимает, что нельзя выбрасывать чужие вещи в чужом доме, то объяснять ему что-либо бесполезно. Она переходит все границы.
– Ты преувеличиваешь, – вздохнул он. – Опять твои эмоции. Просто будь мудрее.
Быть мудрее. Это означало – молчать и терпеть. И я пыталась. Я сжимала зубы, когда находила свои кастрюли переставленными, а полотенца в ванной замененными на ее, жесткие и колючие. Я молчала, когда она критиковала мои методы уборки и громко сетовала, что «за домом совсем не следят, все запущено». Я просто уходила в другую комнату, чтобы не видеть и не слышать. Мой дом, моя крепость, превращался в поле боя, где я отступала, сдавая позицию за позицией.
Апогеем стал вечер пятницы. Я вернулась из магазина, нагруженная продуктами на выходные, предвкушая, как испеку свой фирменный вишневый пирог. Но едва я вошла в прихожую, как услышала из гостиной незнакомые женские голоса и смех.
Я заглянула.
На моем диване, том самом, который мы с Андреем выбирали полгода, сидели две незнакомые дамы бальзаковского возраста. На журнальном столике стояли чашки (из ее сервиза, разумеется), вазочка с печеньем и бутылка вина. А роль радушной хозяйки исполняла Светлана. Она разливала вино по бокалам и что-то оживленно рассказывала.
Она увидела меня и ничуть не смутилась.
– О, Мариночка, привет! А я тут девочек позвала, познакомься. Это Люда, это Валя, мои подруги. Девочки, а это Марина, жена моего брата.
Я стояла в дверях с сумками в руках и чувствовала себя прислугой, которая не вовремя зашла в хозяйские покои. Подруги окинули меня беглыми оценивающими взглядами и снова повернулись к Светлане.
– …так вот, я им и говорю, – продолжала она громко, как будто меня и не было, – что надо обживаться потихоньку. Порядок наводить. А то тут, знаете, как в музее все, пылью веков пахнет. Я вот думаю, может, диван в другой угол передвинуть? К окну поближе.
В ушах у меня зазвенело. Я молча развернулась, ушла на кухню, разобрала сумки и заперлась в нашей с Андреем спальне. Я не вышла, даже когда услышала, что гости ушли. Я просто лежала, смотрела в потолок и чувствовала абсолютную, всепоглощающую пустоту. Мой дом перестал быть моим. Меня из него выживали. Методично, нагло и с улыбкой.
Когда пришел Андрей, я не стала ничего говорить. А зачем? Он бы снова сказал, что я преувеличиваю. Что нужно быть терпимее. Что Светочка просто хотела меня познакомить со своими подругами. Я устала. Устала биться головой в стену его слепой братской любви. Я поняла, что слова больше не помогут. Нужны были действия. И я начала ждать. Ждать последней капли.
Я не думала, что ждать придется так недолго. Всего два дня.
В воскресенье мы с Андреем уехали на дачу – нужно было забрать кое-какие инструменты перед зимой. Вернулись к вечеру, уставшие, но довольные. Дача – это был еще один наш маленький мир, куда Светлана, к счастью, не стремилась.
Я открыла дверь своим ключом и шагнула в прихожую. И замерла. Что-то было не так. Воздух в доме был другой. Чужой.
Я прошла в гостиную. И у меня перехватило дыхание.
Комнату было не узнать.
Мое любимое кресло, стоявшее у торшера, в котором я так любила читать вечерами, было задвинуто в самый темный угол. Диван, наш старый друг, был передвинут к окну, перекрывая доступ к подоконнику, где стояли мои фиалки. Журнальный столик сместился к центру, а комод с нашими семейными фотографиями был развернут к другой стене. На нем, потеснив наши рамки, красовались две фотографии Светланы в молодости и уродливая фарфоровая кошка.
Это был не просто беспорядок. Это был акт агрессии. Демонстрация власти.
В дверях появилась Светлана. На ее лице была самодовольная улыбка.
– Ну как вам? – спросила она тоном дизайнера, сдавшего проект. – По-моему, гораздо уютнее стало. Просторнее как-то, светлее. Пора уже было наводить здесь настоящий порядок, а то все было так запущено, так по-стариковски.
Я смотрела на нее, на перевернутую вверх дном комнату, на сиротливо жмущиеся в углу мои фотографии, и чувствовала, как ледяное спокойствие, которое я копила все эти дни, превращается в раскаленную сталь. Последняя капля упала. Чаша переполнилась.
– Света, – произнесла я очень тихо. – Что. Здесь. Происходит?
Она вызывающе вскинула голову. Та робкая, заплаканная женщина, что приехала неделю назад, испарилась без следа. Передо мной стояла наглая, уверенная в своей безнаказанности захватчица.
– То, что давно должно было произойти, – отчеканила она. – Я навожу уют. В конце концов, я же не в гостях. Я тут живу. И, значит, я теперь тут тоже хозяйка.
Она сделала ударение на слове «тоже», и в этом слове было все: и ее зависть, и ее презрение, и ее уверенность, что я снова промолчу, утрусь и отступлю.
Но я не отступила.
Я повернулась к Андрею, который стоял за моей спиной, ошарашенно переводя взгляд с меня на сестру и на разгромленную комнату. В его глазах плескалась растерянность. Он все еще не понимал. Он все еще надеялся, что «само рассосется».
– Андрей, – сказала я все тем же тихим, но стальным голосом. Вся моя боль, все мое унижение, вся моя любовь к этому дому сконцентрировались в одной фразе. – Выбирай.
Он непонимающе моргнул.
– Что «выбирай»?
– Выбирай, – повторила я, глядя ему прямо в глаза. – Либо она уезжает из моего дома. Сегодня же. Либо уезжаю я. Прямо сейчас.
Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Светлана открыла рот, чтобы что-то сказать, но я испепелила ее взглядом, и она захлопнула его. Вся ее напускная уверенность начала сползать с нее, как плохой грим.
А я смотрела на своего мужа. На человека, с которым прожила сорок лет. И ждала. В этот момент решалось все. Не только судьба Светланы в нашем доме. Решалась судьба нашей семьи. Потому что если бы он и сейчас выбрал ее, если бы он и сейчас сказал «Марина, потерпи»… это был бы конец. Конец всему. Я бы ушла, не оглядываясь. Потому что нельзя жить с человеком, который раз за разом позволяет топтать то, что тебе дорого.
Время растянулось, как расплавленная карамель. Андрей смотрел на меня, и я видела, как в его глазах происходит мучительная работа. Он переводил взгляд на рыдающую сестру, которая уже включила свой привычный режим «несчастной жертвы», потом снова на меня – спокойную, непреклонную, чужую в своей решимости. Он смотрел на перевернутую комнату, и до него, кажется, наконец-то начало доходить. Не умом – нутром. Он увидел не просто переставленную мебель. Он увидел результат своего бездействия. Он увидел, как его попытка «быть хорошим для всех» разрушает наш мир, нашу крепость.
Он медленно подошел к сестре. Светлана посмотрела на него с надеждой.
– Андрюша, ну ты скажи ей! Она с ума сошла! Я же только помочь хотела…
Андрей глубоко вздохнул и сказал то, чего я от него уже и не надеялась услышать. Голос его был глухим, но твердым.
– Света, хватит. Ты перешла все границы. Это не твой дом.
Светлана замерла с открытым ртом.
– Это дом Марины, – продолжил он, и впервые за много лет он не добавил «и мой», он поставил меня на первое место. – Ее дом. Она создавала здесь уют тридцать лет. А ты пришла и за неделю попыталась все разрушить. Ты не помогала. Ты самоутверждалась за наш счет.
– Да как ты можешь! – взвизгнула она. – Брат… Родная кровь…
– Именно потому, что я твой брат, я и позволил этому зайти так далеко, – горько усмехнулся он. – И это моя вина. Но всему есть предел. Марина права. Тебе нужно уехать. Сегодня.
Он достал из кошелька пачку купюр, положил их на комод.
– Я сниму тебе номер в гостинице на две недели. И вот деньги на первое время, чтобы найти квартиру. Но здесь ты больше не останешься. Собирай вещи.
Светлана смотрела то на деньги, то на брата, и лицо ее исказилось от ярости. Маска жертвы слетела окончательно, явив миру злое, завистливое лицо.
– Ах вот вы как! – прошипела она. – Вышвыриваете меня! Из-за этой мегеры! Да чтоб вы… чтоб вам пусто было в этом доме!
Она сгребла деньги, развернулась и, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла, ушла в свою комнату. Через полчаса она прогрохотала своими чемоданами по коридору и, бросив на нас полный ненависти взгляд, вылетела из квартиры. Дверь за ней захлопнулась.
И наступила тишина.
Такая оглушительная, что заложило уши. Мы с Андреем стояли посреди разгромленной гостиной и молчали. Я не знала, что сказать. Он, видимо, тоже.
Наконец он подошел ко мне.
– Прости меня, – тихо сказал он. – Прости, что я был таким слепым идиотом.
Я ничего не ответила, просто подошла к комоду и начала расставлять наши фотографии на место. Сначала нашу, свадебную. Потом детей. Потом внуков.
Андрей подошел к креслу, моему креслу, и медленно поволок его на законное место, к торшеру. Потом мы вместе двигали диван. Потом он бережно переносил мои фиалки обратно на подоконник.
Мы работали молча, слаженно, как и всегда. Мы возвращали нашему дому его душу. Мы возвращали его себе.
Когда последняя вещь встала на свое место, мы сели на диван. Андрей взял мою руку в свою. Его ладонь была теплой и немного виноватой.
– Я чуть все не потерял, да? – спросил он, глядя не на меня, а куда-то в сторону окна, за которым уже сгустились сумерки.
– Да, – честно ответила я. – Чуть не потерял.
Он помолчал, а потом повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, чего не видела уже давно – не привычную любовь, а острое, пронзительное понимание моей ценности.
– Этого больше не повторится, – сказал он. – Никогда. Наш дом – это наш дом. И хозяйка здесь только одна.
Я положила голову ему на плечо. За окном снова начал накрапывать дождь. Но теперь он стучал по стеклу тихо и умиротворяюще. Как старый, добрый друг, который вернулся, чтобы сказать: «Все в порядке. Вы дома».