Часто переход от Средневековья к эпохе Возрождения толкуется в идеализированном ключе — как победа «разума и просвещения» над «средневековым мракобесием», игнорируя то, что в действительности в раннее Новое Время, напротив, наблюдался рост религиозного фанатизма (например, охоты на ведьм). Реже вспоминают о том, что упадок средневековой куртуазной культуры сопровождался ростом женоненавистничества в тогдашней европейской культуре (см. другую мою статью о женоненавистничестве в литературе XVII века). Я намерен рассмотреть этот процесс на примере того, как в английской литературе менялся образ Крессиды в легенде о ней и Троиле — от позднесредневековой эпической поэмы Джеффри Чосера до ренессансной одноименной пьесы Уильяма Шекспира.
Легенда о Троиле и Крессиде посвящена любви троянского царевича Троила, сына царя Трои Приама, и прекрасной троянки Крессиды, дочери прорицателя Калханта, переметнувшегося к осаждающим Трою грекам. Троил и Крессида становится возлюбленными, но по воле злой судьбы троянцы выдают Крессиду её отцу, обменяв её на троянского пленника Антенора. В плену Крессида изменяет Троилу с одним из полководцев греков — Диомедом, сыном Тидея.
В произведении Чосера Крессида первоначально — добродетельная вдова, честно соблюдающая положенный ей траур после утраты мужа и склоняющаяся к тайной любви с Троилом лишь после долгих уговоров, можно даже сказать — под давлением своего дяди Пандара, друга Троила (угрожающего, что в случае отказа Крессиды умрет и Троил, и он сам). Только со временем Крессида действительно влюбляется в Троила за его отвагу и благородство и идёт с ним на любовное сближение, которое устраивает всё тот же Пандар. Расставшись с ним по воле злой судьбы, она трогательно тоскует о предстоящей разлуке.
В сущности, Крессида у Чосера — жертва обстоятельств. Как вдова она беззащитна, а как дочь предателя — беззащитна вдвойне; после измены отца троянцы даже собираются убить её, и лишь вмешательство Гектора, брата Троила — который в средневековой традиции толковался как идеальный рыцарь — спасает её от расправы. Вдобавок упоминается некая судебная тяжба, затеянная против Крессиды троянцем Полифетом при поддержке Энея (родича царя) и Антенора (советника царя), от которой ей приходится защищаться.
Тем более беззащитной она оказывается, попав в лагерь осаждающих Трою греков.
Причина измены Крессиды Троилу — не стереотипная «женская неверность и похоть», а, в сущности, страх; интуитивно она понимает, что находится в безраздельной власти врагов, беспощадных и жестоких. В силу своей беспомощности в условиях того общества, в котором она живёт, где женщина не может безопасно существовать без защитника, она обречена в любой ситуации искать этого защитника — и в тех условиях, в которых она оказывается, этим «защитником» может быть лишь Диомед, напористо претендующий на её любовь:
И вспомнились ей речи Диомеда,
И царский род его, и дерзкий вид,
И что, возможно, греков ждет победа,
А тех — погибель; кто же защитит
Ее, совсем одну, от всех обид?..
Обаяние Диомеда зловещим образом сплетено с его безжалостной жестокостью:
Что ваш Пергам? Обширная темница!
Он осажден и сгинуть обречен.
И всякий, кто в стенах его томится,
Живым оттоль не выйдет нипочем:
Будь он хоть первым в свете богачом
И пожелай спастись — ни власть, ни злато
Тут не помогут! Всех их ждет расплата.
За честь Елены, лучшей среди жен,
Троянцы нам ответят! Не спасется
Никто: надежно город окружен,
Все сгинут — от раба до полководца.
От нашей мести Тартар содрогнется!
Очень точным является заключение Клайва Льюиса, анализирующего образ Крессиды в своих «Избранных трудах по истории культуры»: «К счастью, Чосер столь выразительно обозначил преобладающее переживание своей героини, что здесь мы не ошибемся. Это Страх — она боится одиночества, старости, смерти, любви и враждебности; словом, всего, чего только можно бояться <...>
Гектор, благороднейший персонаж второго плана у Чосера, утешает ее; но даже в очевидной безопасности, легкомысленно болтая, она говорит все о том же:
Ах, неужели кончилась осада?
Я греков так боюсь, что мочи нет! <...>
Ее есть от чего защищать. Она знает, что «с любовью шутки плохи, в ней причины… многих бед»[475]; она верит, что жизнь ее дяди «висит на волоске»[476]; она боится скандала и боится самой любви, ее страданий, волнений, неопределенности <...>
Такие, как Крессида, обретя защиту, которой так желали, отплачивают совершенной преданностью; невозможно поверить, что она, вместо того чтобы посвятить Троилу всю свою жизнь, быть ему верной возлюбленной, когда-нибудь изменит ему. Жестоко подвергать такую женщину испытанию разлукой, да еще без уверенности в будущем воссоединении; разлукой, вынужденной ужасными требованиями закона, политики и силы (которой, как мы знаем, она не может противостоять); разлукой в чуждом окружении».
При этом Крессида — ещё до того, как узнаёт о любви Троила к ней и сама влюбляется в него — искренне уважает Троила не только за его отвагу, но и за благородство духа:
Как рада я, что этот юный муж,
В сраженьях оказавшийся героем,
Умен и добродетелен к тому ж.
Подчас ведь у того, кто храбр и дюж,
Иных достоинств не найти в помине;
И тем они ценнее в царском сыне.
Позднее, уже изменив Троилу с Диомедом, она думает о нем с любовью, желает ему всяческих благ и заранее признает свою вину перед ним:
Ты, мой Троил, — воскликнула она, —
Да будешь без меня храним Судьбою!
Муж благороднейший, навек с тобою
Господня да пребудет благодать! —
— Здесь снова принялась она рыдать.
— Ты не найдешь вражды иль неприязни
Во мне: я дружбой нашей дорожу
И о тебе, хоть под угрозой казни,
Вовек худого слова не скажу.
Коль ты свою осудишь госпожу —
Увы мне! Предо мной ты безупречен.
Но так уж сталось: наш союз не вечен
Она искренне любит свою родную Трою, пусть даже в ней она пережила много бед и, в сущности, именно троянцы, выдавшие её, отчасти виновны в её падении. Вот что она говорит, уже находясь в греческом плену, Диомеду, своему пленителю:
"С рожденья всей душой, о Тидеид,
Я город свой люблю. Да сохранит
Его Зевес от нынешних напастей
И худших не пошлет ему несчастий! <...>
Меж греков много есть мужей достойных,
Однако и троянцы с давних лет
Упорством славились, отвагой в войнах,
И статью, и умом, — им равных нет! <...>
И тут, вздохнув, потупилась вдовица
И молвила: — О мой священный град!
Ужель тебя и впрямь не пощадят?"
История падения Крессиды у Чосера — трагедия; глубоко символично то, что, когда Пандар приходит к Крессиде, дабы склонить её сердце к Троилу, он застаёт её читающий роман о Фивах, то есть сюжеты фиванского цикла, посвященные произошедшим из-за проклятия богов бесчисленным бедам рода Эдипа, их друзей, родичей и соратников (Амфиарай — один из участников похода «семерых против Фив», устроенного сыном Эдипа Полиником):
"Нас увлек роман
О Фивах, — молвила вдова младая, —
Там принц Эдип судьбой введен в обман:
Отца сгубил он, сам того не зная.
Теперь дошли мы до Амфиарая:
Он с поля брани повернул назад
И скоро провалиться должен в ад".
И позднее в контексте измены Крессиды Троилу Кассандра, сестра Троила, вспоминает печальную историю Мелеагра (по злой иронии судьбы — родича Диомеда, соблазнителя Крессиды и виновника бед Троила) — героя, чья рыцарственная любовь к прекрасной и мужественной деве-охотнице Аталанте (его спутнице в Калидонской охоте на чудовищного Калидонского вепря) кончилась столь плачевно для него и его семьи:
Принц Мелеагр, возглавивший охоту,
Девицу встретил там — и в честь нее-то
Смертельный зверю он нанес удар,
А голову затем послал ей в дар.
О том родня его прознала мигом,
Пошли тут распри, зависть и раздор;
Мать Мелеагра, коли верить книгам,
Сгубила сына...
И неслучайно Кассандра, рассказывая Троилу, говорит ему:
Послушай мой рассказ о старине
И о Судьбе превратной, что немало
Героев и царей поразвенчала.
В сущности, обменяв Крессиду на Антенора, троянцы поспособствовали не только её, но и своему собственному падению — ведь безобидную и преданную своему городу вдову они променяли на того, кто в будущем станет предателем их города, переметнувшись к грекам (вспомним «Божественную комедию» Данте, где Антенора — пояс в девятом, самом жутком круге Ада, предназначенный для предателей Родины). И Чосер четко оговаривает это:
Себе мы сами расставляем сеть,
Как те глупцы: подай им Антенора,
Хоть он причиной станет их позора.
Так будет в город возвращен, увы,
Тот, кто предать его решится вскоре.
А что за вред от юной был вдовы,
Которая жила, ни с кем не вздоря?
В произведении шотландского поэта XV века Роберта Генрисона «Завещание Крессиды», посвященном истории Крессиды после её измены Троилу и представляющем из себя своего рода «фанфик» по Чосеру, образ героини уже значительно меняется; она рисуется автором как распутница, вслед за Диомедом принявшаяся блудить со всеми греками скопом (пусть даже в её падении оказывается виновен Диомед, бросивший её):
Когда, свое любовное желанье
Насытив, утомился Диомед,
Он на другую обратил вниманье
И новых возжелал в любви побед.
Крессиде стал не мил весь белый свет,
И говорили даже, что от горя
Она и честь свою забыла вскоре.
Крессида, совершенства образец
Для Греции и Трои, как случилось,
Что столь печальный ждал тебя конец,
Что грязью чистота твоя покрылась,
До плотских ты желаний опустилась,
Их удовлетворяла без стыда! -
О как мне было жаль тебя тогда!
Судьба Крессиды плачевна — она проклинает богов любви Венеру и Купидона за свою горестную судьбу, и тогда, по просьбе разгневанного на неё Купидона, боги карают её, уже ввергнутую в позор, ужасной болезнью — проказой. Благородная троянская дама заканчивается свою жизнь в колонии злосчастных прокаженных, живущих, клянча милостыню. Тогда она раскаивается в своей измене Троилу и умирает. Здесь как бы содержится нравоучительный посыл — мол, не надо винить высшие силы в собственных проступках, а надо уметь признавать свою ответственность. Вот только финальное покаяние Крессиды, содержащееся в написанном её завещании, выглядит несколько странно:
Бесценное кольцо с рубином красным,
Что в знак любви мне мой Троил прислал,
Прошу вернуть ему, и об ужасном
Конце моем хочу, чтоб он узнал <...>
Еще из украшений дорогих
Есть брошь и пояс, также дар Троила,—
Пусть Диомед возьмет на память их.
У Крессиды действительно есть причины считать себя виноватой перед Троилом, которому она изменила — но почему она (как позиционирует автор, раскаявшись) оставляет часть своих вещей (любовные дары Троила!) на память Диомеду? И почему Диомед, виновник падения Крессиды, в произведении Генрисона оказывается безнаказанным, в отличие от своей жертвы — Крессиды? Тут нельзя сослаться даже на то, что Генрисон вынужден следовать сюжетам троянского цикла (Диомед действительно пережил Троянскую войну), ведь он смело меняет их под нужды сюжета — например, делая Калханта, отца Крессиды, жрецом не Аполлона, а Венеры, чтобы утяжелить «вину» Крессиды, которая, похулив Венеру, похулила не просто богиню, а просто «свою» богиню, за что и наказана. Заканчивается поэма призывом к женщинам (не к мужчинам) хранить верность:
В поэме, в вашу честь и в назиданье
Написанной, о дамы, я совет
Высказываю и напоминанье:
Любовь с обманом смешивать не след.
Крессиду помните и мой завет,
Чтоб не пришлось все повторять мне снова.
Она мертва, о ней теперь — ни слова.
И всё же, при всех этих недостатках, хотя бы Генрисон сочувствует Крессиде:
Но хоть тебя судили за паденье,
Судачили с презреньем про вину,
В тебе я не подвергну осужденью
Ни красоту, ни ум. Тебя ко дну
Злорадная Фортуна не одну
Влекла с небес, смеялась над тобою.
Ты оклеветана была молвою.
У Шекспира мы не встречаем даже этого. В сущности, её образ вращается вокруг идеи «женской ветрености» и «женского непостоянства», см. рассуждение самой же Крессиды:
О слабый пол!
Все наши заблужденья
Зависят от игры воображенья.
Наш ум глазам подвластен, потому
Никто не верит женскому уму
Столь же характерно и презрительно-осуждающее рассуждение Улисса (Одиссея), в пьесе Шекспира служащей рупором господствующего мировоззрения той эпохи (например, излагающего идею «ранга», растущей из неоплатонической концепции «великой цепи бытия» — подробнее см. работу Льюиса, на которую я уже ссылался ранее), о Крессиде:
Не терплю таких.
Что говорят ее глаза и губы
И даже ноги? Ветреность во всех
Ее движеньях нежных и лукавых.
Противна мне и резвость языка,
Любому открывающая сразу
Путь к самым тайникам ее души.
Как стол, накрытый для гостей случайных,
Она добыча каждого пришельца.
Сцена, где вожди греческого лагеря — включая того самого Улисса, что за глаза её поносит — один за другим просят о поцелуе попавшую к ним Крессиду (лишь Улисс в итоге отказывается от поцелуя до возвращения Елены), на мой взгляд, в гораздо большей степени подпадает под определение порнографии, чем многие образчики самой разнузданной эротики. Ещё до истории любви к Троилу и последующей измены ему Крессида представлена Шекспиром как злая насмешница по отношению к будущему возлюбленному:
Пандар
Как! Не может быть сравнения между Троилом и Гектором? Да как ты можешь судить о человеке с первого взгляда?
Крессида
А если взгляд не первый? Если я его раньше знала?
Пандар
Ну, словом, Троил есть Троил.
Крессида
Так ведь ты повторяешь мои слова: и я уверена, что он не Гектор.
Пандар Ну, да и Гектор не Троил.
Крессида
Справедливо: каждый из них сам по себе <...>
Крессида
У греков есть Ахилл; он-то уж лучше твоего Троила.
Пандар
Ахилл? Ломовик! Носильщик! Верблюд!
Крессида
Полно, полно!
Пандар
Что полно-то? Да у тебя вкуса нет! Глаз нет! Знаешь ли ты, что такое настоящий мужчина? Разве благородство, красота, рост, красноречие, мужественность, знания, щедрость, доблесть, юность не украшают каждого мужчину, подобно тому как соль или пряности сдабривают пищу?
Крессида
Да, если рассматривать мужчину как начинку для пирога. Но тогда ты не все качества перечислил.
Насмехается в духе цинизма Крессида и над другими героями — например, над Аяксом:
Александр
Да слух идет, что есть у греков воин
Троянской крови, Гектора племянник,
По имени Аякс...
Крессида
Ну, дальше что?
Александр
Он, говорят, силач непревзойденный;
Такого с ног не свалишь.
Крессида
Ну, таковы все мужчины, если они не пьяны, не больны и не безноги.
В сцене с поцелуями Крессида говорит Менелаю, отказывая ему в поцелуе:
Ты не чета Парису, ясно мне:
Ты стал нечетным по его вине.
В столь же враждебном ключе изображена у Шекспира и Елена Прекрасная, показанная как пошлая кокетка. Например, Крессида, называющая Елену «легкомысленной гречанкой», говорит о ней: «У Елены такой золотой язычок, что она Троила и за медный лоб похвалит!». Позднее Диомед высказывается о Елене в духе высказывания Улисса о Крессиде, отвечая на вопрос Париса о том, кто более достоин её любви — он или Менелай:
Достойны оба.
Он тем, что ищет вновь ее вернуть,
Изменою ее пренебрегая,
Ты — тем, что удержать ее стремишься,
Не замечая, что она бесчестна <...>
За каплю каждую порочной крови
В ее развратном теле отдал жизнь
Троянец или грек. Поверь, царевич:
За жизнь свою произнесла едва ли
Блудница эта больше добрых слов,
Чем пало добрых за нее голов!
Для сравнения, у Чосера Елена показана как благородная женщина, сочувствующая расхворавшемуся от любви Троилу и Крессиде, которой угрожает тяжба с Полифетом. По сути, единственный положительный женский персонаж у Шекспира — Андромаха, нарисованная во вполне традиционном, ещё гомеровском, ключе, как послушная жена Гектора (что, видимо, отражает представления автора о социальной роли женщины).
Итак, мы видим, что, по мере развития легенды о Троиле и Крессиде от средневековой версии Чосера к ренессансной версии Шекспира образ Крессиды меняется в худшую сторону. У Чосера она — добродетельная женщина и верная возлюбленная, попавшая в беду и падшая в силу отсутствия у неё надёжного защитника. У Генрисона она уже становится развратницей, пусть даже после своего падения, и «наказывается» (формально — богами, на самом деле — автором) проказой, хотя в итоге и раскаивается. Наконец, у Шекспира она — циничная, легкомысленная и переменчивая особа, доступная, в итоге, каждому желающему.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: