- Значит так. Праздник закончился, начинаем работать. План такой. - Валентина Петровна посмотрела на свои записи. – Пункт 1. Ты, Михаил, прямо сейчас находишь в интернете телефон лучшего в этом городе адвоката по уголовным делам. Потому что ваша ситуация, скорее всего, мошенничество в особо крупном размере, и это тюрьма.
Михаил медленно повернулся. Слово, произнесенное вслух подействовало на него, как удар тока.
- Пункт второй. - Валентина Петровна сделала паузу и посмотрела на дочь. – Анна, ты ищешь контакты трех лучших риэлторов. Нам нужно оценить квартиру. Быстро и по максимальной рыночной цене. Пункт 3 – машину Михаила сегодня же на продажу. Пункт 4. - Валентина Петровна посмотрела на зятя. – Я еду домой, у меня есть сбережения. Немного, около миллиона. Это наш стартовый капитал на адвоката и непредвиденные расходы.
Она говорила это так буднично, словно обсуждала список покупок в магазине. Анна смотрела на мать с благодарностью и ужасом.
- Мама, оставь эти сбережения себе, ведь это твои деньги.
- Ну уж нет. Моя дочь и внуки не окажутся на улице, пока я жива. Это не подлежит обсуждению. А теперь самое главное. - Валентина Петровна встала, ее взгляд посуровел как никогда. – Слушайте оба. С этой минуты в этом доме прекратится ложь. Мы не врем детям, мы расскажем, что у папы большие затруднения на работе, и нам придется продать много вещей и переехать, чтобы помочь ему. Хватит растить их в парнике. Жизнь ударила, и они должны знать. Отныне, Михаил, - теща подошла к нему почти вплотную, - ты делаешь все, что я говорю. Без единого вопроса. Ты понял меня?
Зять посмотрел на эту невысокую женщину. Она только что взяла в свои руки штурвал их тонущего корабля. Он увидел в ее глазах не злость, а упрямую решимость. И впервые за долгие годы он почувствовал не страх, а странное облегчение. Ему больше не нужно врать и изображать успех, от него просто требуется подчинение.
- Да, я уяснил. – тихо и отчетливо ответил он.
- Хорошо, тогда за работу. Время пошло.
Валентина Петровна вышла из кухни и направилась в детскую комнату к Лере и Матвейке. Анна открыла свой телефон и принялась искать риэлторов. Михаил, как робот, сел за компьютер. Кошмар не закончился, он только начинался. Однако с приходом матери их парализующий ужас безнадежности прекратился.
После ухода Валентины Петровны в квартире повисла густая, напряженная тишина. Ее нарушало только тикание часов. Каждый звук – щелчок выключателя, скрип стула, отдавался в ушах с неестественной громкостью. Анна и Михаил сидели за кухонным столом. Перед Михаилом лежал лист бумаги с выписанными телефонами адвокатов. Он не решался позвонить. Анна тупо смотрела в экран ноутбука с открытыми сайтами по продаже недвижимости. Цифры, фамилии собственников, фотографии чужих счастливых квартир – все это сливалось в одно мутное безразличное пятно. Теперь они не муж и жена, а двое чужих людей. Их приковала цепью общая катастрофа. Дверь открылась без звонка, на пороге стояла Валентина Петровна. Анна подняла на нее уставшие глаза. Она ожидала продолжения плана, новых инструкций и указаний, но вид у матери совсем другой. Не властный, а тихий и сосредоточенный. Она без единого слова прошла на кухню. В ее руках старая, потертая тканевая сумка. Та самая, продуктовая. Валентина Петровна положила ее на стол, и все услышали глухой, но весомый звук.
- Это все, что я накопила.
Валентина Петровна расстегнула молнию и выложила содержимое. Это вовсе не пачки денег, а несколько аккуратных стопок купюр. Их перевязали силиконовыми резинками. Рядом легла сберкнижка с выцветшей обложкой.
– Здесь 284 тысячи и 70 осталось на книжке. Это я откладывала себе на похороны. Думаю, сейчас случай более срочный.
284 тысячи, эта цифра повисла в воздухе. Она ничтожно мала по сравнению с 10-миллионным долгом, но в эту минуту она показалась весомее всех сокровищ мира, потому что их принесла мама. Анна смотрела на эти деньги, на потрепанную сберкнижку, и ее горло сдавил спазм. Она не могла дышать. Ведь это не просто деньги, это мамины годы экономии. Ее отказы от поездки в санаторий, ее некупленное новое пальто, ее маленькие незаметные жертвы, сложенные в одну стопку на их кухонном столе.
- Мама… Нет… Забери… Мы не можем… - Анна давилась слезами.
- Валентина Петровна, не надо. Я не возьму. – Михаил поднял на тещу красные, опухшие глаза.
- А я тебя не спрашиваю. – тихо и несокрушимо твердо отозвалась теща. – Ты уже все забрал, Миша. Ты взял у моей дочери 11 лет жизни, а у моих внуков спокойное детство. Так что эти бумажки мелочь. Бери. Это на адвоката и еду детям.
Валентина Петровна отодвинула деньги на середину стола. А потом снова полезла в свою сумку и достала оттуда то, что окончательно сломало Анну. Перед ними предстала стопка вязаных вещей. Пушистые шали из козьего пуха, теплые шерстяные носки с узорами, яркие детские варежки. Каждая вещица связана с любовью и бесконечным терпением. Это мамино хобби, ее тихая радость долгими зимними вечерами. Она всегда дарила их на праздники, и Анна принимала их как должное. Иногда даже небрежно бросала в шкаф. Валентина Петровна аккуратно разложила вещи на столе.
- Этих денег, конечно, не хватит. Поэтому завтра я иду на рынок.
Анна и Михаил уставились на нее.
- Я вас не понял. – развел руками зять.
- Куда и зачем ты пойдешь? – не выдержала Анна.
- Продавать. - Валентина Петровна подняла на них абсолютно спокойные глаза. – Люди всегда приобретают теплые варежки и носки, особенно перед зимой. По 100, по 200 рублей, копейка к копейке. Это тоже деньги.
В этот момент Михаил не выдержал. Он откинулся на спинку стула и зарыдал. Не так, как утром, когда его поймали на лжи. Это совсем другой плач. Глухой, мужской, полный бессилия и всепоглощающего стыда. Он, «успешный бизнесмен», довел свою семью до того, что его теща-пенсионерка собралась стоять на морозе и торговать пинетками, лишь бы оплатить его безумие. Это такое дно, ниже падать уже некуда.
Анна смотрела на мужа, на эти вязаные вещички, на деньги, и чувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Последняя ниточка надежды, тоненькая крупица веры в то, что все еще можно исправить. Она встала и подошла к матери. Взяла в руки мягкую, пушистую шаль. Она пахла домом, мамой. Спокойной, нормальной жизнью, которой у них больше никогда не будет.
- Я пойду с тобой! – задрожал ее голос. Но в нем появились новые нотки решимости.
- Аня, опомнись. А Матвей? Ты же кормишь, как ты его оставишь?
И в эту минуту все услышали требовательный плач. Матвей словно уловил свое имя и проснулся. Домочадцы вернулись в жестокую реальность. Анна вздрогнула. Ее решимость натолкнулась на стену непреложного факта. Она привязана к сыну и не сможет просто уйти на рынок на весь день. Лицо Анны исказилось от страдания. Ее загнали в угол. Даже ее желание бороться, действовать, находиться рядом с матерью, разбилось о быт и ее материнский долг. Она беспомощна вдвойне.
Анна пошла в детскую и вернулась через минуту с младенцем на руках. Она прижимала сыночка к себе, качала и пыталась успокоить. Матвей постепенно затих и уткнулся ей в шею. Анна стояла посреди кухни с сыном на руках. Она смотрела на мать с отчаянием и бессилием.
- Ты права. Я не могу. – тихо, с горечью произнесла она.
Анна опустилась на стул и прижимала ребенка к себе. Это абсолютная безысходность. Ее окружали символы краха. Рыдающий муж-предатель, деньги на столе, вязаные вещи для продажи. И младенец, который не отпускает от себя.
Валентина Петровна смотрела на дочь и внука. Ее лицо стало еще строже. Она приняла решение за них всех.
- Значит так. Я пойду одна. А ты, Аня, станешь моим тылом. Твоя задача сейчас важнее любой торговли. Тебе надо сохранить молоко. Без тебя дети пропадут. Пусть они глядят на тебя и не видят страха. Ты оберегай дом, себя и внуков.
Она подошла и положила руку на плечо Анны.
- А ты, - Валентина Петровна повернулась к зятю. Он наконец перестал плакать и смотрел на них стеклянными глазами. – Завтра пойдешь и продашь свою машину. За любые деньги, и принесешь их сюда. Это будет первое, что ты сделаешь в своей жизни не для себя, а для них. – теща кивнула на Анну с ребенком.
Валентина Петровна молча собрала вязаные вещи обратно в сумку. Небрежно брошенные подарки теперь превратились в спасение. На кухне стояли трое взрослых и младенец. Мужчина, сломленный и бесполезный, и две женщины, которым предстояло защитить семью.
Вечер в квартире Михаила и Анны неестественно тихий. Телевизор молчал. Взрослые передвигались по комнатам почти бесшумно. Они словно боялись потревожить беду, что притаилась в углах. Детская комната залита желтым светом настольной лампы. Там на полу сидели Никита и Лера. Они только что закончили делать уроки, но атмосфера в доме передалась и им. Лера раскрашивала принцессу в книжке-раскраске. Но ее рука двигалась медленно, а цвета она выбирала почему-то темные. Фиолетовый, бордовый, темно-серый. Никита находился рядом. Он подпирал подбородок рукой и смотрел в одну точку на ковре.
- Ты веришь им? – тихо спросил он и даже не поглядел на сестру.
- Кому? – Лера не отрывалась от раскраски.
- Маме и бабушке. Про то, что у папы просто проблемы на работе?
Лера замерла на мгновение. Она провела фиолетовым карандашом по золотистым волосам принцессы и испортила картинку.
- Бабушка сказала, что папа попал в беду.
Продолжение.