Входная дверь была не заперта. Настя лежала на диване и даже не повернулась, когда в прихожую зашла бабушка, Нина Ивановна.
— Всё лежишь? — голосом, не терпящим возражений, спросила она.
Настя ткнулась носом в стену и плотнее закуталась в плед. Ни разговаривать, ни, тем более, ругаться, не было ни сил, ни желания. Как, впрочем, и жить.
— Ну, и лежи. Всю жизнь так и проваляешься. Ленища.
Бабушка скрылась на кухне, откуда послышалось её недовольное бурчание и стук посуды, прерываемый шумом воды в мойке.
Женщина приходила почти каждый день. Двадцативосьмилетняя внучка, совсем недавно ставшая разведённой, с самого детства росла меланхоличной, склонной к апатии и ничегонеделанию. Бабушку, как и маму с отцом, а потом и супруга, такое поведение Насти страшно раздражало. Они искренне считали, что депрессия — выдуманная болезнь, и нет смысла тратить время и деньги на то, чего не существует. По их мнению, фраза «Возьми себя в руки» должна была мигом решить все проблемы, поставить на ноги и вправить мозги ленивой и безответственной девушке, коей они считали Настю.
Но если из родительского дома она могла уехать, то вот с мужем получилось всё иначе. Он просто ушёл, и даже бланк от врача-психотерапевта с диагнозом его не остановил.
Настя не удерживала его. Понимала, что сама виновата. Вернее, её болезнь. Но если сейчас она уже знала, что больна, то с подросткового возраста и до самого ухода мужа слушала упрёки родни, что она просто от безделья с жиру бесится, и то, что называют "Депрессия", на самом деле — ерунда и блажь избалованного поколения.
Врач назначил антидепрессанты, правда, действие их было отложенное, постепенное, и, когда супруг крикнул, что уходит к её близкой подруге и хлопнул дверью, Настя рухнула на диван и не вставала трое суток. Несколько раз только доползала до туалета и выпить воды.
— Делом бы занялась! — любимые слова родных, принимающих состояние молодой женщины за лень, блажь и глупость от безделья.
— Хватит валяться! — ворчала бабушка. — Раньше люди работали и ни о каких ваших депрессиях не слышали, а всё почему? Потому что некогда было о глупостях думать. Зажрались все...
Настя понимала, что спорить бесполезно: несколько попыток доказать, что депрессия — серьёзная и очень опасная болезнь, на родных влияния не возымели, и она просто замолчала.
Бабушка была грубоватой — "сюсюкаться" не любила, говорила сдержанно и кратко. Сама порой признавалась: "Да, вот такая я. Не привыкла к "телячьим нежностям". Но вместе с этой сдержанностью на первом месте для неё всегда были близкие, ради которых она и трудилась, не жалуясь на усталость. "Служить другим, вот моё призвание," — так она сама выразилась однажды, когда речь зашла о здоровом эгоизме. В её время не принято было думать о себе, эгоизм во всех его ипостасях порицался, а коллективизм и служение обществу, напротив, приветствовались.
Именно благодаря бабушке, Нине Ивановне, Настя не умирала с голоду и не зарастала грязью. Ворча и поругивая внучку, семидесятипятилетняя женщина, тем не менее, делала всё, что должна была делать сама девушка – убиралась, закидывала в стирку грязную одежду и готовила еду. Как бы ни складывалась жизнь Насти, бабушка любила внучку и хотела заботиться о ней. А ещё хотела быть нужной.
В один из дней Нина Ивановна, привычно бурча под нос, какая у неё непутёвая внучка, мыла посуду. Зазвенел телефон, и, подняв трубку, она раздражённо воскликнула:
— Да, кто там?
Потом помолчала, и Настя услышала тихое: "Ай-яй-яй, да как же это?..". Домыв посуду и наведя порядок на кухне, бабушка забросила грязные вещи в машинку, пропылесосила и сказала:
— Настя, мне надо уехать к твоей маме. У них Тёма заболел, нужно с ним посидеть, пока не выздоровеет.
— Угу, — не поворачиваясь, ответила Настя.
Бабушка села на диван и положила узловатую ладонь на спину девушке.
— Настён, возьми себя в руки. Проснись, наконец. Так и жизнь пройдёт, а у тебя ни семьи, ни детей.
— Ба, отстань. — буркнула девушка.
— Иди хоть поешь. — сказала Нина Ивановна, накрывая на стол.
— Не хочу.
— А я не спрашиваю, хочешь или нет. Встала, пошла, поела. Как маленькая.
— Потом. — едва слышно произнесла Настя.
— Э-эх!.. — укоризненно качнув головой, Нина Ивановна оделась и ушла.
Вечером позвонил руководитель и пригрозил, что, если Настя завтра же не выйдет на работу, он уволит по статье за прогулы. Настя пролепетала что-то несвязное.
— Ясно. Значит, завтра вас не ждать? — голос в трубке стал ледяным.
— Нет... то есть да... я приду.
— Последний шанс, Анастасия. Статья 81, пункт 6а. — щелчок отбоя прозвучал как приговор.
Она сморщилась, но настроила время пробуждения на час раньше, чем обычно — чтобы "раскачаться".
Утром будильник звенел настойчиво, противно и надоедливо. Настя поднялась с таким видом, будто у неё за спиной стокилограммовый мешок. Наверное, так и было, только внутри были не вещи, а апатия, бессмысленность бытия и нездоровье.
Вечером после работы хватило сил только на то, чтобы раздеться и рухнуть на диван. Сон поглотил её мгновенно, и она поднялась только раз, глубокой ночью, чтобы выпить воды.
После отъезда бабушки дни Насти превратились в одну сплошную киноленту, одинаковые кадры которой повторялись изо дня в день. Друзья, приходя в гости, заставали страшный беспорядок, но ни один не рискнул указать ей на это, напротив, кто-то помогал, приносил или готовил еду.
Удивительно, но даже при таком образе жизни Настя поправилась на двенадцать килограммов — скорее всего потому, что часто ужинала поздней ночью, когда отоспится после рабочего дня. Следить за собой сил тоже не было, и коллега, сидящая напротив, в один прекрасный день, с выражением крайней брезгливости, отодвинула свой стол на противоположную сторону кабинета и распахнула окно. Друзья и подруги стали бывать у неё всё реже, и однажды она поняла, что вот уже несколько недель никто не заходит к ней, только пишет и звонит иногда.
В тот вечер она плелась домой, еле волоча ноги. На пути встала девушка в красной кепке, с пачкой листовок в руках. Настя хотела отойти, но та была непреклонна и вложила (почти насильно) в ладонь листок, тихо сопроводив жест фразой: "Просто помогите".
Настя опустила глаза. С листовки на неё смотрели огромные, цвета высохшей вишни, очень грустные глаза щенка, одно ушко которого торчало, а второе смешно прикрывало лоб. "Ему очень нужен дом!" — гласила надпись внизу. Следом шёл адрес и фотография старого голубого Запорожца, внутри которого неравнодушные жители оборудовали малышу пристанище.
Настя снова всмотрелась в мордашку пса. В сердце кольнуло, горло стянуло спазмом, и она почувствовала внутри такую боль и жалость, а ещё какое-то странное, щемящее чувство общности с этим маленьким пушистым комочком, что поняла: если не заберёт его, то никогда этого себе не простит. В этот момент ей показалось, что две одинокие души, оказавшиеся рядом, точно помогут если не исцелиться, то хотя бы сделать жизнь более осмысленной, нежели раньше. Прочитав название улицы и домов, во дворе которых находился Запорожец, Настя взмахнула рукой и поймала машину. Купив по дороге собачьего корма, переноску и всё, что нужно для щенка, Настя покинула такси и подошла к старому автомобилю.
Щенок бегал по салону Запорожца, а, когда увидел Настю, радостно гавкнул и потянул носом по привычке: ждал вкусненького.
— Привет. — Настя присела перед щенком и высыпала на бумажную тарелку корм.
Неистово виляя хвостиком, пушистый и смешной пёс поставил передние лапы на колени девушке, заглянув в самую душу. Сзади послышались шаги и раздалось тихое:
— Здравствуйте.
Она обернулась. Женщина с короткими седыми волосами и в цветастом переднике, вытирая руки, спросила:
— Вы так, поиграть, или что-то посерьёзнее?
— А что?
— Да ничего. Если просто побаловаться, то лучше не мучайте его. Он каждого пришедшего за хозяина принимает и ластится, а потом скулит.
— А давно он здесь?
— Второй месяц. К себе забрать не могу, у меня таких трое, и две кошки. Если я ещё и его притащу, муж меня вместе со всеми выгонит. — женщина пристально посмотрела на неопрятную девушку и с сомнением прищурилась, увидев переноску и шлейку. — Надеюсь, вы не на продажу его забираете?
— Нет, а почему вы спросили?
— Ну, скажем так, были тут двое. Тоже забрали, а потом на базаре выдавали за породистого и пытались продать за круглую сумму.
— Да? А почему он тогда здесь ещё?
— О, мы целую спец операцию придумали, чтобы вызволить его из рук этих дельцов. Нашли его на рынке, в клетке метр на метр. И, когда знакомые их отвлекали, я схватила его и бежать. — женщина засмеялась, следя взглядом за руками Насти, когда она аккуратно поместила пса в переноску. — Он хороший. Пусть и беспородный. Умный и ласковый. Он любит, когда чешут за ушком, — улыбнулась женщина, наблюдая, как щенок тычется мордой в ладонь Насти.
— Правда? Вот так? — дрожащими пальцами Настя провела за пушистым ухом.
— О-о, да вы прирождённый собачник! Смотрите, как он зажмурился!
— И правда. Здóрово. Спасибо. Мы пойдём? — Настя встала.
— Оставьте телефон и адрес, куда увозите, чтобы мы не волновались за его судьбу.
— Да, конечно, вот моя визитка. — девушка написала что-то на обратной стороне. — А это адрес.
Женщина положила карточку в карман и тихо сказала, внимательно глядя на Настю:
— Знаете, может, я преувеличиваю, но мне кажется, что у вас глаза похожи.
— Да? Чем? Цветом?
— Нет. Такие же грустные и полные одиночества.
Настя покраснела. Замечание незнакомки, искренне заботящейся о дворовом подкидыше, больно отозвалось в душе. Грустно улыбнувшись, женщина продолжила:
— Может, вам станет лучше вместе? Говорят, если вам плохо, помогите тому, кому хуже вас. И тогда жизнь обретёт новый смысл.
— Наверное… До свидания. — Настя повернулась и пошла к дороге. Когда подъехала машина такси, обернулась. Женщина всё также стояла и смотрела вслед. Помахав рукой на прощанье, девушка опустилась на заднее сиденье и разместила рядом пса.
После мытья (брызги летели во все стороны, а пёс, впервые попавший в ванную, носился по воде и громко лаял, пытаясь ловить пузыри) и сушки феном белая шерсть стала похожа на пушистое облачко, в центре которого выделялись два вишнёвых глаза, красный язык и блестящий чёрный нос.
— Ну, что? Пушком будешь? — спросила Настя и сама не заметила, как улыбнулась — впервые за много дней.
Щенок тявкнул и лизнул девушку в нос, замахав хвостом.
Однако не всё было так радужно, как в первый день. Пёс, привыкший к улице, никак не хотел «одомашниваться» и справлял нужду там, где придётся, или прямо на диван, если находился рядом.
Кроме того, просыпался он очень рано, и никакие уговоры не могли его остановить. Только прогулка, и желательно, бегом, могла утомить неугомонного щенка, после чего он завтракал и мирно засыпал в лежанке, а Настя уходила на работу.
Почти два месяца девушка пыталась приучить себя к новому распорядку дня. И ночи. Пушок оказался не только энергичным, но ещё и очень «разговорчивым» псом, и высказывал своё мнение по любому поводу. Успокаивали его только интенсивные выгулы, которые с каждым днём длились всё дольше и продвигались вглубь парка. Наверное, в крови собаки присутствовали гены сибирской лайки, которая без движения чахнет и болеет, да и боевой характер Пушкá не давал Насте ни минуты покоя, будто у неё не дворовой, а самый настоящий породистый Хаски.
Первое время она ещё хоть как-то пыталась сопротивляться, закрывая глаза на разорванные мягкие игрушки, лужи и кучки под ногами, но вскоре поняла, что не может уже выносить этот запах, и, через «не хочу» и «не могу» приучила себя убираться, вставать раньше, гулять, кормить и ухаживать. Незаметно в доме стало чище, кухня больше не зарастала грязной посудой, в стиральной машине не копилась одежда, а волосы у Насти всегда были чистыми и убранными в аккуратный хвост.
Когда минуло три месяца, а Пушок сильно подрос и стал похож на взрослую собаку с невероятно умным взглядом, Настя неожиданно поймала себя на том, что не плачет уже почти месяц. Ей просто некогда было жалеть себя! Всё время занимала работа и заботы о Пушкé. Да и будильник, который раньше казался наказанием, теперь стал поводом почувствовать, как Пушок тычется холодным носом в её ладонь.
Вес тоже ушёл, а вкупе с пришедшей в норму внешностью, девушка стала замечать на себе заинтересованные взгляды коллег и других собачников, встречавшихся по пути.
Они возвращались с вечерней прогулки, когда из-за гаража выскочили три бродячих пса — худые, с прижатыми ушами и свирепыми взглядами. Один, крупнее других, оскалился, рычание клубилось у него в глотке. Настя застыла, сердце колотилось так, что в висках стучало.
— Пушок, тихо... — прошептала она, сжимая поводок.
Но пёс уже выдвинулся вперёд. Его белая шерсть вздыбилась, превратив его в пушистый шар с торчащим хвостом. Он не лаял — издавал низкий, предупреждающий гул, которого Настя раньше не слышала.
"Он сейчас бросится..." — мелькнуло в голове.
Бродяги замедлились. Пушок сделал шаг, потом ещё один — весь напряжённый, как пружина. Внезапно он рявкнул так, что Настя вздрогнула, и... стая отступила. Сначала медленно, затем, развернувшись, метнулась в темноту.
Пушок тут же обернулся, тычась носом в её колени — "ты цела?" Его глаза блестели в свете фонаря, хвост отчаянно молотил воздух.
— Ты... ты меня защитил, — Настя опустилась на корточки, обхватывая его морду ладонями. Пёс тут же лизнул её в нос, заскулил и прижался всем телом, будто проверяя: всё в порядке?
Дома она долго сидела на полу, пока Пушок, свернувшись калачиком у её ног, засыпал, посапывая.
"Он не просто спасает меня от одиночества. Он верит, что я должна жить — ради него."
Раньше она вставала, потому что "надо". Теперь — потому что её ждут. "Я думала, что спасаю его от улицы. А он спасает меня каждый день — от тишины, от страха, от самой себя."
Год спустя Настя сидела на скамейке в парке, наблюдая, как Пушок гоняет голубей, сверкая белоснежной шерстью. В кармане лежало заключение от врача — «ремиссия».
— Красавец какой! — проходящая старушка одобрительно кивнула.
— Спасибо, — Настя улыбнулась.
В глазах больше не было вишнёвой грусти.
Пушок внезапно бросился к ней с весёлым лаем, тычась мокрым носом в колени.
— Что? Опять нашёл друга? — она потрепала его по загривку.
Из-за кустов выскочил рыжий спаниель, а за ним — мужчина с поводком в руке.
— Простите, ваш пёс перехватил наше печенье! — он смеялся.
Настя подняла глаза. В его взгляде не было жалости. Только интерес.
— Пушок! — строго сказала она. — Извинись перед джентльменом.
Пёс виновато помахал хвостом и... аккуратно положил лапу на кроссовок незнакомца.
— Ой, — рассмеялся мужчина, мягко проведя по лбу Пушка. — извинения приняты. Кажется, мы теперь друзья?
— Только если вы готовы к бесконечным играм в догонялки, — Настя натянула поводок, но пёс уже тыкался носом в карман незнакомца в поисках угощения.
— Я как раз эксперт по догонялкам, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Может, прогуляемся вместе? А то характер этого хулигана, — он кивнул на спаниеля, — явно требует компании.
Настя сжала поводок в ладони и вдруг осознала простую вещь: она думала, что спасает бездомного пса. А вышло, что это он вытащил её — из пустоты, из тишины, из жизни, где некому было сказать: «Давай, вставай, нам с тобой пора гулять. И жить. И дышать. Полной грудью.».