Григорий Иоффе
О нашей боевой работе и о зенитно-ракетном комплексе С-75 подробно рассказано в двух предыдущих очерках...
Вот, написал слово "очерк", и осекся. Все ли поймут, что это такое. Нынче в почете посты и блоги, и даже в сохранившихся еще печатных изданиях, которые называются газетами, такого жанра, как очерк, днем с огнем не найдешь.
Ну да ладно: в конце дам ссылки, кто захочет, найдет.
Сегодня, как уже поняли даже те, кто о былых журналистских жанрах понятия не имеет, речь пойдет об армейских буднях, из которых в основном-то и складывается солдатская служба. От праздника до праздника. Не только за боевые заслуги, но и за повседневный солдатский труд мы получаем медали, благодарности и грамоты.
Слово "грамоты" здесь, как вы поняли, появилось не случайно. Медалей у меня нет, а вот грамота (или одна из них?) в моих бумагах сохранилась. Наверное, как образец стандартной грамоты тех времен, отпечатанной в типографии: оставалось только поставить дату, печать и подпись командира.
Грамота, как следует из даты ее подписания, была заготовлена заранее (21 февраля - среда) к 23 февраля - Дню Советской Армии и Военно-Морского Флота. Именно так, все слова с прописной буквы, а не как в Википедии. (Вот так, по мелочам, по крупицам искажается наша история.) А 23 февраля, вероятно, было в части какое-то торжественное собрание, а может быть, и построение на плацу, где грамоты вручались, а награжденные громким голосом рапортовали "Служу Советскому Союзу!" Красиво, правда?
Однако, теперь прозвучало слово "плац", значит, на нем у нас и в будущем должно что-то произойти. Как в пьесах Чехова (извиняюсь за набивший оскомину пример): если в первом акте на стене висит ружье, значит, в четвертом или седьмом акте оно должно выстрелить). А я уж с плаца и начну, тем более, что для ружья в дальнейших актах место тоже найдется. Это я о нашем личном штатном для ПВО тех времен оружии - карабине СКС.
Вот об этом, из которого некий боец целится, видимо, забыв о нашем ракетном комплексе, в воображаемый вражеский истребитель. Или в реальную ворону. Не кантуя при этом на торец задник соответствующего акта.
С плаца, после, естественно, истерического, чтобы все слышали, крика дежурного "Дивизион, подъем!", минутного построения и отправления естественных надобностей, начинался каждый рабочий день. Поскольку наша 3-этажная казарма была расположена на краю плаца, именно там происходила утренняя зарядка: в сапогах, брюках и майках. Исключение делалось лишь в холодные зимние дни (солдат должен быть, конечно, закален, но не до состояния моржа), когда зарядка заменялась прогулкой. Строем, естественно, и в полном зимнем повседневном обмундировании. Вот - этот уже готов:
Если не считать регулярной строевой муштры, плац использовался и для занятий по физподготовке, вокруг него можно было бегать, воображая, что это стадион.
Физическое наше развитие, кроме того, происходило в казарме (это я уже об упомянутой не всуе перекладине, на которой отрабатывались основы нашей силы и ловкости: подтягивания, выход силой и подъем переворотом) или в спортивном зале (где я впервые перепрыгнул не через козла, а через коня в длину, естественно, в сапогах и без всяких там подкидных мостиков), а также на нашей бетонке с забегами километра на три летом. Зимой же, но уже в лесу на казенных лыжах (которые мы называли дровами) мы бегали десятку. Включая и тех южан, которые поначалу понятия не имели, где у лыж перед, а где зад.
После зарядки и утреннего туалета в умывальной комнате, под команду старшины, мы шли все через тот же плац в столовую, рассаживались по своим столам и без лишних слов принимались за завтрак, до новой команды: "Прием пищи окончен. Встать, выходи строиться!"
После завтрака нас вели либо на техническую территорию, если мы этот день должны были посвятить своей основной работе (причем, если накануне шел снег, всё начиналось с расчистки территории вокруг нашего здания с учебным классом, рабочей площадкой для сбора ракет и боксом для наших автопогрузчиков), либо нас распределяли по другим надобностям.
Конечно, главной из таких надобностей, не считая боевой работы, была политподготовка: регулярные политинформации о событиях в стране и в мире, о том, как хорошеет Родина, и о проделках супостатов по ту сторону железного, хоть и с отдельными пробоинами, занавеса, а также политзанятия, дававшие нам зачатки марксистско-ленинской философии и учившие любить Отчизну. То и другое, понятия никому не нужные с точки зрения современного патриота, давали свои плоды: мы любили свою Отчизну и, уходя на гражданку, работали, преумножая богатства Родины. То, что произошло много лет спустя, в том числе и при участии равнодушных к судьбе Отчизны людей из нашего поколения, - наша беда, но никак не плод наших искренних усилий. В любой почти семье не без урода, но беда, если этот урод начинает вершить судьбами своих домочадцев.
Пока одни постигали классику марксизма в Ленинской комнате, другие, находящиеся в этот день в суточном наряде в казарме, на кухне или в карауле, выполняли воинский долг, надраивая полы в казарме, намывая кафельные полы и посуду в столовой, охраняя нашу базу от всевозможных потенциальных нарушителей. Выживали не все. Однажды мне пришлось стоять на посту, на который я возвращался через каждые четыре часа (два часа пост, два - отдых, два - сон...), чтобы увидеть еще не смытые пятна крови моего предшественника, застрелившегося здесь накануне. Ощущения, скажу вам, не из приятных, вызывающие самые разнообразные ассоциации. Особенно неприятно было ночью, когда пятен-то как раз и не было видно...
Ну, раз уж речь зашла о карауле, пора вспомнить и о том самом, висящем на плече у бойца ружье. В нашем случае - карабине. У каждого из нас был свой карабин со своим номером. С ним мы ходили в караул, с ним выскакивали по ночам из казармы, одеваясь на ходу, по тревоге, под вой сирены, не зная при этом, учебная это тревога или, не дай бог, боевая, грузились на машины и ехали куда-то в лес, на место дислокации. Из карабина мы палили время от времени на стрельбище по мишеням, после чего разбирали его, тщательно чистили и смазывали.
СКС (Скорострельный карабин Симонова, калибр патрона 7,62), по сравнению с винтовкой, был достаточно компактен и не очень тяжел (около 4 кг, включая обойму из 10 патронов). Перед караулом каждый получал по 40 патронов: 10 загонялись в магазин карабина, а 30 - три обоймы, лежали в подсумке, который не снимался с ремня в течение караульных суток и был частью нашего обмундирования, в котором мы и отдыхали, и ели, и спали. Скорострельным карабин назывался потому, что стрелять из него можно было не только одиночными выстрелами, но и короткими очередями.
Когда мы возвращались в казарму, старшина открывал шкаф для хранения оружия и каждый ставил свой карабин на свое место. Ему же сдавали патроны, за которые отвечали, как говорится, головой.
Чем бы я ни занимался в армии, выданный мне карабин оставался за мной. И когда на целый месяц товарным составом и в товарных теплушках вместе со своими ракетами мы ездили на полигон в Капустин Яр, и даже - когда после полигона меня и еще нескольких ребят из дивизиона отправили на полгода в глухие леса на строительство ракетной базы для комплекса нового поколения С-200 (об этой командировке - отдельный рассказ впереди). Лишь когда я демобилизовался, мой карабин перешел "в руки" кого-то из новобранцев.
Каким-то образом сохранившийся снимок невесть как и кем сфотографированных караульных в час отдыха, ребят из нашего дивизиона. Рука с сигаретой разгильдяя, который стоит слева, лежит на подсумке с патронами. У того стрелка, что представлен выше, тоже на ремне болтается подсумок. Нет на них старшины Пулина!
Раз уж речь зашла о разгильдяях, значит, пришло время рассказать о хозработах, куда нас отправляли, иногда и на несколько дней, в интересах части или даже всего гарнизона. Когда, например, требовались стройматериалы, собиралась бригада на ближайший к нам кирпично-керамический завод. Использовали нас на всяких подсобных работах, типа подай-принеси, но иногда ставили на рабочие места, где требовались определенные навыки. Например, мы мастерски и не хуже местных рабочих научились складывать кирпичи на поддоны для последующей транспортировки. Дело, кстати, не простое: не "камень на камень, кирпич на кирпич" а особым хитроумным способом, чтобы кирпичи как бы сами себя удерживали и не разваливались при перевозке в кузове автомобиля или по железной дороге.
Вот группа уже известных читателю по предыдущим сериям разгильдяев на кирпичном заводе. В робах поверх гимнастерок можно было и расслабиться, поэтому мы любили такие командировки, несмотря на то, что работать там приходилось всерьез. Собственно, так же, как и при боевой учебе, и в любом очередном наряде.
Но было у солдата свое законное личное время: после ужина, суббота после обеда и воскресенье. Если, опять же, ты не в наряде (любой очередной наряд - это ровно сутки, начиная с шести вечера). Каждый тратил эту относительную свободу по-своему. Читали книги, писали письма, можно было пойти в клуб в кино или в солдатское кафе, но с разрешения сержанта или старшины. Получал рядовой солдат 3 рубля 80 копеек в месяц. Ефрейтору добавляли рубль. Мне его добавили, как старшему механику (ефрейторская должность!) И еще 5 - как специалисту 1-го класса. Через год я получал 9-80! Кино стоило копейки, а в том же местном незатейливом кафе можно было прекрасно подкрепиться на полтинник. Как правило, какие-то небольшие суммы присылали родные. А когда мои скромные заметки печатали в "На страже Родины" или в "Часовом Родины", из редакций приходили переводы рубля на 2, на 3.
В увольнения отпускали, как правило, лишь местных, ленинградцев или тех, кто жил в Ленобласти неподалеку. Уезжали мы, в парадном мундире, в субботу после обеда, а возвращались к отбою в воскресенье.
С мамой, в первом увольнении. 2 мая 1967 года
Часть личного времени уходила, в основном по вечерам, конечно, на собственный туалет. Погладить форму, подшить воротничок, надраить сапоги, с вечера побриться, чтобы не тратить на это времени утром. Раз в месяц подстричься. В парикмахерские мы не ходили, стригли друг друга сами. У меня был "личный" мастер - гагауз Ваня, парень из молдавской глубинки. Все это происходило в бытовой комнате, где были и утюги, и зеркала, и нитки с иголками. Кстати, дежурная иголка с намотанной на ней ниткой всегда была внутри пилотки или шапки на всякий пожарный...
Ну, вот, вроде бы и день к концу, Теперь бы упасть и отрубиться на свои законные восемь часов. Но только после вечерней поверки в казарме и следующей за ней командой "Выходи строиться". Лето ли, зама ли, но день солдатский заканчивался вечерней прогулкой строем по "улицам" нашего городка. Песни на две-три, чтобы не было скучно. Чаще всего и песни были солдатские, типа "Путь далек у нас с тобою..." на стихи Михаила Дудина. Из обязательных в репертуаре нашем был марш "Прощание славянки". Впрочем, как называется эта музыка, большинство из нас понятия не имело. Знали только свои слова, которые передавались из поколения в поколение. "Мы не зря изучали здесь тактику, и, быть может, в суровом бою вспомним нашу солдатскую практику и армейскую нашу семью. Прощай, любимый край, труба зовет в поход, зовет в поход, смотри, не забывай наш боевой гвардейский взвод..."
Мы пели, а мысли наши были уже где-то там, наверху, на втором этаже, в нашей казарме, в которой в эти минуты не было ни души, если не считать дневальных... Пели, и мечтали о последней в этот день и любимой нашей команде: "Дивизион, отбой!"
Продолжение следует...
В предыдущих сериях: