Окончание записок Павла Алексеевича Тучкова
В Белостоке я оставался до 15-го марта 1831 года; накануне этого дня я представился его высочеству Михаилу Павловичу и, получив лично некоторые от него приказания, отправился в Тикочин (Тиктин). 17-го выехал оттуда и в тот же день приехал в Ломзу.
В окрестностях этого города Гвардейский корпус наш расположен был довольно долго. Впереди, у Остроленки, находился отряд генерал-майора Остен-Сакена. Правый фланг примыкал к реке Нарев.
25-го я получил известие о рождении сына Алексея; но беспокойство о здоровье жены, далеко оставляло позади себя, радость рождения первого ребенка, которого питала мать, во время нашей разлуки, слезами глубокой горести. Грустные думы мои были прерваны известием "о движении неприятеля на Гвардейский корпус".
5-го мая мы пришли в Снядов, авангард занял Якацу. Сакен расположился у Ломзы. Якац лежит на небольшой болотистой речке. Возвышения противоположного берега были к вечеру того же дня заняты поляками. В это время артиллерия авангарда Бистрома имела перестрелку, без всякого последствия; но эта была первая наша встреча, которую мы так давно ожидали.
6-е мая прошло в нашем бивуаке в недоумения. К вечеру, его высочество Михаил Павлович созвал некоторых генералов к себе на совещание: Щербатова, Бистрома, Веймарна и Шеншина. Я также был призван к его высочеству. Дело шло о разрешении вопроса, атаковать ли неприятеля или отступать?
Как младший, я должен был объяснить мое мнение первый. Оно состояло:
- Основываясь на том, что неприятель, ободренный успехом против Розена, и мыслью, что гвардия не вступает в дело, полагает достаточным своего появления, чтобы устранить нас и вынудить начать отступление. Неожиданность нашего нападения могла стать порукой успеха.
- По тем же причинам надо было полагать, что беспорядок расположения войск неприятеля, имея в виду наше отступление, будет способствовать нашему нападению.
- Положение неприятеля, имеющего в тылу Нарев, поставит его в затруднение неминуемое.
- Численная сила его, если предположить одинаковой с нашей, то превосходство гвардии, отборного нашего войска, делает наиболее сильнее, и наконец,
- Отряд генерал-майора Сакена от Ломзы будет или содействовать нам или отвлечет часть неприятеля от нас. По всем сим соображениям мнение мое было атаковать неприятеля на правом его фланге. Все возражения на мнение мое заключались в одном: "Не забывайте, что мы гвардия".
В удостоверение 2-го пункта, который я сильно поддерживал, чтобы убедить в малой нашей потере при неожиданном нападении, я вызвался сделать обозрение неприятеля.
Сев на коня, я отправился с казаком к речке Якац. При освещении огней, спрятавшись в кустах на удобном месте, я мог разглядеть, что действительно, войска неприятеля стояли в беспорядке; даже не было никаких передовых постов. Часть артиллерии, как видно недавно прибывшей, стояла на передках и возле сих последних кормились привязанные лошади. На высотах, кавалерия и пехота были перемешаны в какую-то общую колонну.
Убедившись, что поляки слишком уверены в нашей скромности, я поспешил добраться до моей лошади, и поскакал в его высочеству. Немедленно собрались к нему те же генералы. Проникнутый мыслью и уверенностью в успехе, я говорил с большим жаром. Его высочество Михаил Павлович молчал, генералы решили, кажется, отступать. Один генерал Шеншин (Василий Никонорович) склонился на мою сторону.
Тогда его высочество сказал: "Ну, решайте большинством голосов". Три голоса были против наших двух, и вслед за сим поскакали адъютанты с приказанием готовиться к отступлению, а ночью на 7-е мая мы уже следовали всем корпусом на Менжемин.
8-го пришли в Лопухово и через несколько часов потянулись далее; с 8-го на 9-е ночью прошли Тикочин и направились на Жолтки. Кто не знает, как утомительны ночные переходы.
Невзирая на то, я не чувствовал усталости, так занимала меня мысль, относившаяся к нашему настоящему положению: "авангард наш, думал я, дерется против превосходного неприятеля, который может теснить его до того, что, невзирая на стойкость передовых войск наших, Бистром мог повернуть от Тикочина влево, за реку Нарев и открыть неприятелю длинную колонну нашего корпуса, тянувшуюся одной кишкой к Жолткам.
С другой стороны, Бистром не мог не отделить часть отряда за Тикочинскую переправу для защиты нашей границы на этом пункте. Но ослабить еще более себя против неприятеля, уже превосходного в силах, было опасно. Все заставляло думать, что авангард, на который мы так рассчитываем, может перейти Нарев при Тикочине и оставить нас на произвол собственной предосторожности".
Это опасение я сообщил генералу Шеншину, с которым ехал весь переход в голове нашей колонны, и он, совершенно разделяя мои опасения, торопил людей идти живее к переправ у Жолток, до которой оставалось нам еще 4 версты.
В минуту нашей внутренней тревоги, адъютант Бакунин (Илья Модестович, здесь адъютант великого князя Михаила Павловича) прискакал с приказанием от Его Высочества, находившегося в хвосте колонны. Заботясь об отдыхе людей и полагаясь на авангард, Его Высочество приказывал "остановить войска, в том порядке как они шли, и сделать привал".
Мы с Василием Никаноровичем взглянули друг на друга, и я решился отвечать, что "теперь не время останавливаться на отдых, а надо спешить за переправу, на выгодную позиции". На это Бакунин возразил, что, прежде всего "надо исполнить приказание Его высочества, а я доложу ваш ответ великому князю".
"Доложите и прибавьте, что я поехал за переправу ставить жалонеров". Шеншин, видя всю важность этой минуты, продолжал спешить к переправе, ожидая вторичного приказания от великого князя. Пока адъютант доехал к нам и обратно, до командующего корпусом, колонна приближалась к переправе и я вводил головные батальоны на места главной позиции, занятой нами без упущения выгод, представлявших местностью.
Это было в 5-м часу утра 9-го мая. Шеншин, доехав до меня, полюбовался местностью, выбранною для артиллерии, и, шутя, прибавил: Смотрите, чтобы за ваше искусство вам сегодня не досталось. И в самое то время тот же адъютант привез приказ, что "когда я кончу свое дело, то Его Высочество Михаил Павлович приказал мне идти под арест".
На длинной гребле через реку Нарев стоял домик таможни. В нем остановился великий князь Михаил Павлович со своим штабом. За греблей же, к стороне неприятеля, за неимением легкой кавалерии (которая вся находилась у Бистрома) был поставлен Кирасирский Ее Величества полк и от него ведеты.
Поставив войска на позиции, я отправился к таможенному домику. Мысль, что я исполнил долг мой, ободряла меня в положении, столь для меня обидном. Я ехал, чтобы отдать мою шпагу; но едва успел поравняться с домиком, как выстрел из орудия произвел ужасную суматоху в домике и в полку Жадовского.
Не то ощущение произвел во мне этот выстрел. Я понял, что этот выстрел был торжеством моим. Развернув лошадь, я увидел, что на позиции войска становятся "в ружье". Я выдвинул два орудия на саму греблю, а Шеншин выдвинул один батальон к мосту на Нареве, чтобы при необходимости тотчас разобрать его.
Между тем мимо нас промчались посетители таможенного домика и полк Жадовского, в самом потерянном положении.
Едва было очищено ими место для действий артиллерии, несколько перекрёстных выстрелов, хорошо направленных с боковых от гребли батарей и орудий, на самой гребле остановили неприятеля, спешившего за Жадовским. Мост был разобран. Неприятель увидел нас готовыми принять его на неприступной позиции. Опасение мое оправдалось: Бистром вынужден был переправиться у Тикочина и открыть неприятелю доступ к нашим главным силам, не успев даже предупредить нас.
Дело, ограничившись перестрелкой из орудий, скоро стало стихать, и все убедились, что мы в безопасном положении. Тогда я счел, удобной минутой исполнить повеление Его Высочества "отдать мою шпагу". Отыскав великого князя, сидящего у Преображенского полка на барабане с сигаркой, я почтительно подошел к нему, спросив приказание "кому отдать мою шпагу?".
Но тут великий князь Михаил Павлович, чувствуя последствие, какие могли бы произойти с гвардией, "если бы мы отдыхали на привале перед переправой", обнял меня, с тем порывом прекрасной души его, которые так всем известны, и сказал сквозь слезы: "Извини меня".
Эта минута была лучшей в моей военной жизни. Но отношение к великому князю, столь "щекотливое в этом деле", едва ли позволяли сознаваться мне самому внутренне, что "я содействовал в спасении гвардейского корпуса".
Кто же после того из окружающих его посмел заметить это обстоятельство? Многие, может быть, и не поняли всей важности его и оно скрылось под непроницаемым покрывалом придворной лести. Но тут я могу сознаться и в исполнении другого долга, столь же для меня священного, - я всегда молчал об этом происшествии.
Наградой за дело при Жолтках был орден св. Владимира 3 степени. После 9-го мая я пользовался благорасположением Его Высочества, и по возвращении в С.-Петербург, он сам вызвался крестить сына моего Михаила, для чего я имел счастье принимать его у себя в скромном моем жилище и угощать его. Его Высочество Михаил Павлович обласкал все семейство мое и с особенным чувством говорил "о службе моей при нем, во время Польской кампании".
10-го мая мы провели у переправы. Его Высочество перешел в Хорощ; 11-го мы начали замечать движение в неприятельском лагере и на другое утро, с рассветом, противоположный берег опустел. Поляки поспешно отступили... То было следствием движения Дибича на Остроленку.
Авангард выступил 12-го числа утром вслед за неприятелем, а главные силы корпуса после полудня дошли, на ночлег, к Лапухову. 13-го перешли в Снядов. Здесь В. Н. Шеншин, чувствуя припадки свирепствовавшей тогда холеры, не мог следовать далее и пожелал остаться в Снядове. Через несколько дней скончался почтенный и благородный Шеншин.
14-го мая, на походе к Остроленке, слышались вдали глухие раскаты выстрелов. При Остроленке происходило сражение; мы поспешали на соединение с армией. К 3-м часам утра 15-го числа, мы успели соединиться с нею, сделав несколько усиленных переходов. Сражение было уже кончено. Неприятель был отброшен за Нарев.
Остановясь с гвардейским корпусом 2-х верстах от места сражения, его высочество послал меня в главную квартиру испросить приказания, где расположиться гвардейскому корпусу. После утомительного дела, все в главной квартире предалось успокоению на месте сражения, и я с трудом отыскал генерала Нейдгардта, разбудил его и донес "о прибытии гвардии". Он, передав мне приказание, завернулся снова в шинель свою, а я отправился обратно.
16-го мая мы расположились бивуаком у Остроленки. Холера начала показываться в войсках. В тот же день я почувствовал некоторые припадки и должен был переехать в город. Ночью припадки усилились, но благодаря Бога и искусству славного доктора и редкого человека Ивана Богдановича Шлегеля, который несколько часов не отходил от моей постели, я выздоровел, но по слабости не мог следовать с корпусом и ехал в коляске до Макова, куда прибыл вместе с войсками 22-го мая, выехав из Остроленки 20-го.
В Макове мы простояли с войсками Гвардейского корпуса целый месяц. В течение этого времени холера не унималась; главною жертвою был фельдмаршал граф Дибич, внезапно скончавшийся 29-го мая, в Клешове. За болезнью П. Ф. Веймарна я исправлял должность начальника штаба Гвардейского корпуса и ежедневно ходил с докладом к Его Высочеству.
Граф Паскевич, сменив Дибича, прибыл в главную квартиру 13-го июня 1831 года.
Проездом через Маков, Паскевич пробыл у его высочества несколько часов и 16-го снова прибыл в гвардейский лагерь, для осмотра войск. Корпус был построен перед своими бивуаками и фельдмаршал принят был войсками с заметным восторгом. Солдаты, утомленные переходами, без всяких доселе последствий, ожидали чего-то нового, решительного, надеялись на скорую развязку.
До выступления нашего (22 июня), его высочество Михаил Павлович получил (10-го числа) известие о кончине цесаревича Константина Павловича. Все переходы великий князь был задумчив и на лице его изображалась глубокая горесть. Близ Плоцка мы простояли два дня.
Не доходя одного перехода до Павшина, я был послан в главную квартиру с поручением от его высочества и, возвратясь оттуда, нашел всю нашу корпусную квартиру расположенной в одном обширном сарае. Это был 6-й час пополудни и несколько групп нашего штаба уселись в нем для обеда.
Ближайшим к выходу был наш корпусный доктор Гулькевич с аптекарем. Устав от моей поездки, я очень обрадовался найти товарищей готовыми разделить походный обед свой со мною и едва вошел я в сарай, как Гулькевич, налив в две рюмки водки и подмешав в нее какую-то настойку, пригласил выпить с ним из предосторожности от холеры.
Я занес уже рюмку ко рту, как Львов, адъютант Щербатова, схватив меня за руку, отнял рюмку, сказав: "Что за охота тебе пить эту микстуру, выпей лучше моего кюммелю", и заставил выпить. Гулькевич отдал тогда предназначенную мне рюмку аптекарю и оба разом осушили их. Но лишь только они выпили микстуру свою, как почувствовали жестокую боль и жжение в желудке. В составлении этой водки аптекарь не распознал свои скляночки и, вместо травяной настойки, влил рюмки эссенцию шпанских мух.
Побежали за помощью этим двум несчастным и, сдав их на руки какого-то полкового доктора, мы отправились далее. На другой день у Плоцка Гулькевич и аптекарь умерли в жестоких припадках холеры. Таким образом, я был спасен чудным образом Провидением, которое послало мне Андрея Михайловича Львова со своим кюммелем.
29-го июня товарищи мои гвардейского генерального штаба вздумали отпраздновать мои именины, пригласив меня на заготовленный ими пир вечером, на квартире полковника Брюммера. Но едва мы собрались, как услышали тревогу в лагере.
В один миг разбежались мы к лошадям своим и через четверть часа, под холодный дождик, собрались все в лагере. Войска стояли в ружье, неприятеля нигде не показывалось, мы не понимали причины этой тревоги. Между тем дождь усиливался, ружья опять составили, и мы, измоченные до костей, провели, как могли всю ночь на сырой земле, ожидая с нетерпением развязки. К утру велено было выступать и к 8-ми часам следующего дна мы прибыли в Сребрно.
Впоследствии мы узнали, что тревога произошла от известия, полученного Паскевичем, что неприятель в значительных силах занял город Плонск и выдвинул свой авангард к Болкову. Но не поняли, почему наш корпус простоял всю ночь на 30-е число в ружье. Но таков был характер нашего главнокомандующего.
Движение к Висле продолжалось. До главнокомандующего дошли опять слухи, что "неприятель намеревается сделать решительную атаку по левому берегу Бзуры на Лович". Последствием этих слухов опять тревога, опять ночь на 23-е число простояли под ружьем по-пустому.
В Валендове (здесь 18 км от Варшавы) Гвардейский корпус стоял до 24-го августа. По приказанию главнокомандующего, в полках делали приготовления фашин и лестниц; люди упражнялись в употреблении штурмовых снарядов и всё ожидало "скорого окончания" решительным ударом на Варшаву.
24-го августа армия подступила к Варшаве. По диспозиции на 25-е число "всем войскам велено быть готовыми к бою, гвардейской пехоте следовать за движением 2-го корпуса, оставляя селение Скороше и Солибсы влево. С началом действий артиллерии гвардейский корпус останавливается за 2-м корпусом".
Войска ночевали в колоннах на определенных им местах и до наступления дня 25 августа заняли места влево от деревни Опач-Вельки. В 4 часа пополуночи войска, в колоннах к атаке, тронулись с места, и пошли по назначенным направлениям.
Ударил час, с которым кончилось перемирие. Ответа ожидаемого не было. По всей линии загремела артиллерия, обстреливая неприятельские редуты. В начале дела, с первым ответом неприятельских редутов, один из выстрелов пролетел близко к фельдмаршалу, который, получив контузию в левую руку ядром, сдал графу Толю командование.
Фельдмаршала отвезли в коляске, и вслед за тем граф Толь велел прекратить пальбу и штурмовые колонны двинулись. Гвардейский корпус стал по правую сторону Вольского шоссе, 5-я бригада откомандирована была для присоединения с гренадерским за Волей.
Во время штурма Гвардейский корпус был сближен с боевой линией у Воли. Битва длилась до полуночи. Постепенно редуты и городской вал были в руках русских. В ночной темноте пожары осветили город и вал, вооружённый нашими батарейными орудиями. Половина передовых войск оставалась под ружьем, Гвардейский корпус стал между обеими линиями внешних укреплений, а кавалерия собрана в значительном числе на флангах.
По мере успеха наших войск, соглашения с неприятелем шли быстро. Столица была уступлена.
27-го августа 1831 года, гвардия, в 8 часов утра, под личным начальством Его Высочества Михаила Павловича, вступила в город через Иерусалимскую заставу. У самой заставы нас встретили депутаты с ключами города, униженно представив их Его Высочеству. Не останавливаясь, с музыкой и барабанным боем, весело прошли мы главные улицы Варшавы.
Великий князь со штабом своим поместился в Лазенках. Начальник штаба, я и адъютанты заняли левый флигель. Нетерпеливо ожидали мы сдачу Модлина и окончания военных действий на некоторых пунктах царства. Со своей стороны нетерпение мое было выше всякой меры: я ждал счастливой минуты возвращения моего к семейству.
По диспозиции "все войска должны были стать в ружье в 4 часа утра 26 августа 1831 года". Но по случаю открывшихся переговоров с неприятелем, все движения были остановлены до нового приказания.
Фельдмаршал Паскевич согласился "на свидание с генералом Круковецким"; оно произошло в 9 часов утра в корчме между Волей и городом. Его высочество также участвовал в переговорах, и потому к назначенному времени мы сопровождали вежливого князя к назначенному месту, где уже был фельдмаршал со своим штабом. Паскевич и великий князь стояли на шоссе, окружённые многочисленной свитой, когда генерал Круковецкий прискакал со своим штабом и, разменясь учтивыми приветствиями с фельдмаршалом, оба они и некоторые генералы сошли с лошадей и вошли в корчму.
Пока шел довольно горячий разговор там, от которого доходили до нас несколько слов, произнесенных громко и с жаром, мы все, окружающие обоих главнокомандующих, сошли с лошадей и, перемешавшись между собою, многие нашли старых знакомых из бывших при покойном цесаревиче офицеров, и сходились между собою вовсе не как неприятели. Польские офицеры изъявляли "сожаление о положении взаимных отношений в настоящее время, надеялись, что скоро все кончится и изъявляли откровенное в том нетерпение".
Наконец переговоры кончились, перемирие заключено до часа пополудни для решения сеймом "о безусловной покорности". Обе стороны разъехались.
Но 11-го сентября партии, посланные к Плоцку, известили нас, что неприятель переправляется через Вислу. Для воспрепятствования сему намерению были составлены два корпуса, один под начальством графа Палена, другой из части гвардии и гренадерской дивизии и кавалерии под командою великого князя. 12-го числа мы двинулись в Блоне и по переходе неприятеля на правый берег Вислы, 14-го сентября, мы возвратились в Варшаву.
Между тем многие из товарищей были отпущены на родину. 17-го сентября уехал Александр Веригин, но моя очередь пришла только 7-го октября.
4-го октября общество офицеров гвардейского генерального штаба, которое всегда имело ко мне расположение, самое для меня лестное, великолепным обедом ознаменовало "сожаление расстаться со мною", и этот прощальный пир меня тронул до глубины сердца. Сколько было искренних заявлений, столько истины в чувствах всего этого отличного общества офицеров.
7 октября утром, я хотел пуститься в дорогу, но представляясь великому князю, Его Высочество так был милостив, что не хотел отпустить меня без того, чтобы я у него не отобедал. Итак, после обеда, на котором великий князь, от всей неоцененной души его, благодарил меня за службу и отпустил меня, обнадежив на будущее всегдашнее его благорасположение, только вечером 7 октября 1831 года, в 7 часов, я оставил Варшаву.
19 октября, на пути в Дубровку, мы с женой, одним мигом были в объятиях друг друга. Описать все ощущения этих счастливых минут трудно. Пусть всякий, кто умеет чувствовать, представит их своему воображению.
В Дубровке, где собраны были все родные жены моей; жена принесла ко мне ребенка нашего, который родился во время моего похода; я заключил маленькое семейство в горячие объятия и счастье в черту семейства; наконец, сердце отлегло от долгого своего волнения - душа отдохнула.