Продолжение записок Павла Алексеевича Тучкова
22-го августа 1826 года я явился графу Воронцову в Одессе (здесь дело мое состояло "в командировании меня в Константинополь, по случаю предполагаемого разрыва с Портой, для собрания военных сведений"). 24-го мы отправились в Аккерман. Получив депеши к нашему поверенному в делах в Константинополе, я отправился в тот же день далее и на другой день прибыл в Яссы, остановившись в доме нашего консула Лелли (Константин Федорович).
В Яссах мне дали конвойного татарина от турецкого правительства. До Фокшан, т. е. за 13 почт, я заплатил 52 пиастра. 27-го в Фокшанах нам сказали, что чума в Бухаресте уменьшается, но за этим городом и в Румелии она еще ужасно свирепствовала. Эта весть сделала неприятное впечатление, хотя татарин мой, Мюри-Махмет и курьер Малиновский, привыкшие ко всем неприятностям края, старались представить мне маловажность этого обстоятельства.
В этот день я проехал знаменитый Рымник и на другой день, 28-го августа, в 10 часов утра, въехал в Бухарест, проехав от Фокшан 10 станций и заплатив 45 пиастров.
Бухарест представлял место, точно после осады: улицы были пусты, дома заперты и среди дня я насилу достучался до нашего консула Хатова (Александр Ильич), к которому, наконец, допустили меня со всеми карантинными предосторожностями, так еще все было под влиянием страха после жестокой чумы, опустошившей город.
В Бухаресте пробыв, сколько нужно чтобы получить бумаги от консула к нашему поверенному в делах, в 2 часа пополудни, я отправился далее. Не доезжая станции до Журжи, мы решились ночевать, чтобы не переправляться ночью за границу Турции, откуда я должен был начать "рекогносцировку пути от Рущука до Константинополя".
29-го августа, на рассвете, мы остановились перед воротами крепости Журжи. Мюри-Махмет отправился к турецкому начальству для показания паспорта, я сел на чемодан и нетерпеливо ждал его возвращения. Утро было прекрасное; над воротами крепости, под навесом, сидел турецкий часовой, куря и по временем затягивая заунывную песню. Впереди виднелся Рущук за Дунаем. Из крепостных ворот выходили к реке мужчины и женщины за водой, и редкий из проходивших не бросил на меня презрительного взгляда с прибавлением слова "гяур".
Малиновский вполголоса отвечал на брань, не смея возвысить голоса, боясь последствий. Наконец возвратился татарин наш и мы поплелись к Дунаю, неся нашу небольшую ношу с пожитками.
Переехав Дунай на турецкой лодке и войдя в улицы города, меня поразила картина самая ужасная. Тут свирепствовала чума во всей ее силе: на улицах валялись мёртвые тела, носили больных, умирающие стонали. Под влиянием этого и разных ругательства, особенно от женщин, мы выехали из Рущука, верхом на почтовых лошадях.
Мы ехали скоро, и не имея предосторожности запастись собственным седлом, я должен был все путешествие совершить на беспокойном турецком седле. Не доезжая 10 верст до Разграда, мы остановились ночевать в хате одного болгарина. Тут я привел в порядок свои топографические сведения. На другой день, рано выехав, доехали мы благополучно до Разграда, где переменив лошадей, оставляя в стороне Шумлу, пустились вскачь до Утюклере. От Рущука до Балкан, как местность, так и бедные селения болгар, не представляют ничего разнообразного; местами встречаются близ дороги фонтаны, которые так благодетельны для путешественников по Турции.
31 августа, с самого утра, мы начали подыматься в горы и, спускаясь с хребта по каменистой тропинке, мы скакали во всю прыть. Лошади были хорошо приучены, что езда эта мне показалась весьма приятной, как совершенная для меня новость. В Балканах мы встретились с курьером нашим, ехавшим из Константинополя. Встреча с русским, в эту минуту, была самая приятная. Мы расспросили друг друга обо всем, что тогда было у нас любопытного, и, пожелав счастливого пути, разъехались в разные стороны.
В Молебургже мы долго отыскивали помещение для нашего ночлега; и после долгих переговоров переводчика моего с хозяином постоялого двора и Мюри-Махметом, Малиновский объявил мне, что "здесь есть одна комната, но хозяин боится предложить, потому что из нее только что вынесли умершего от чумы".
Встречаясь уже с чумой и видя невозможность остеречься от нее, прикасаясь беспрестанно ко всему, что проходит через руки турок, я сделался совершенно равнодушным в ней, и войдя в показанную комнату, рад был броситься на низенький диван, служивший, по всей вероятности, смертным одром умершего турка, подложил под себя плащ, воображая, что он защитит меня от заразы, и преблагополучно проспал до следующего утра, так усталость от верховой езды меня утомила.
На 7-й день моего утомительного путешествия от Рущука, я достиг Константинополя. На ночлегах, когда все окружающие меня предавались беспечному сну, я вставал с постели, дополнял с памяти все собранные сведения, и, невзирая на скорость путешествия и на затруднение рисовать при свидетелях снимаемую местность, мне удалось представить самые удовлетворительные сведения о пути, мною избранном.
Тут забота моя кончилась, и короткое расстояние до Бююкдере я мог проехать, не отвлекая себя от удовольствия смотреть на окружающее с точки зрения обыкновенного путешественника. Это удовольствие может только понять офицер генерального штаба и настоящим образом и оценить эту минуту бездействия, после постоянного напряжения во время рекогносцировки.
В 8 часу вечера сели мы на коней и поскакали в Бююкдере. Проехали мимо кладбища. Начало смеркаться; но мы продолжали скакать, как вдруг татарин мой, поворотив проводника с вьюком далеко вправо от дороги, подскакал ко мне и в исступлении заставил нас также съехать на значительное расстояние от дороги; не отвечая ни слова на наши вопросы, он показал на показавшуюся толпу, проговорив: султан, и мы через несколько минут увидели Махмуда, окруженного свитой, возвращавшегося в Константинополь.
В сумерках, кроме пестрой толпы, мы ничего не разглядели, и, свернув опять на нашу дорогу, поскакали далее и скоро въехали в Бююкдере. Мы остановились у ворот прекрасного дома. Привратник, с большой предосторожностью, впустил меня за решетку, оставив всю свиту мою на улице, и я поспешил вручить депеши мои поверенному в делах Мингаки.
Он проводил меня в правый флигель, и в прекрасных комнатах на берегу Босфора, я в первый раз лег на покойную постель, со спокойным и веселым духом и проспал до утра как убитый.
5-го сентября, в воскресенье, пробуждение мое было самое приятное. Солнце давно уже светило. Скоро навестил меня Андрей Андреевич Жерве и за ним внесли нам завтрак с ливанским кофеем и с трубками. Мы беседовали все утро. В 2 часа я отправился в Мингаки. Вообще жизнь чиновников миссии самая патриархальная. Здесь все связаны теснее, чем в европейских посольствах, все живут в одном доме, составляют одно семейство. Здесь нет ни гостиниц, ни ресторанов. Все потребности эти соединены в доме посольства, обед общий у посланника. Казна отпускает на это особенную сумму.
13-го сентября, в час пополудни, я выехал из Бююкдере, наняв четырехвесельную греческую лодку до Варны за 400 пиастров. Намерение моё было осмотреть удобные места для высадки вдоль берега Чёрного моря от устья канала до Варны и потом, возвращаясь в границе, обозреть береговой путь от Варны.
Четыре гребца, Малиновский и татарин, данный для конвоя, уселись со мною в небольшую лодку, взяв с собою продовольствие на три дня. Мы успели в этот день отъехать одну милю от Фанараси, где и ночевали под открытым небом, в кустах, покрывавших берег. На другой день отправились довольно рано, ветер дул противный, облака начали собираться на небе, мелкий дождь неприятно пронизывал нас, но мы успели доехать до мыса Карабурну, при котором и расположились на ночлеге.
15-ое сентября 1826 года был "замечательный день" моего путешествия. Отъехав несколько верст от берега, западный ветер начинал дуть сильно, небо стало покрываться тучами, пошел мелкий дождь, море взволновалось, делаясь, час от часу бурливее; гребцы наши смутились; не имея более силы владеть веслами, они сложили их, предоставив рулевому участь нашего плавания, и сами замолкли. В эту минуту опасности мы не добились от них ни одного слова и на вопросы мои они отвечали, указывая на небо и преклоняя голову.
Буря усиливалась, волны сильнее ударяли о борт, заливая лодку, тогда рулевой, внимательный к своему делу, подал знак отливать воду. Мы принялись работать, руки костенели от холода. Начинало смеркаться; несколько часов уже как берега скрылись из вида, ночь была страшная. Порывы ветра делались сильнее, мы выбились из сил и предвидели опасность неминуемую.
Каждая волна грозила опрокинуть лодку; но вот последний сильный удар, - лодка не устояла, я ухватился обеими руками за борт и погрузился в воду. Я очнулся, слышу вокруг себя голоса, чувствую себя в руках одного из гребцов. Наконец я понял, что под ногами нашими мель. Эта песчаная мель простиралась от прибрежных утесов на дальнее расстояние. Промысел Божий указал это место для нашего крушения.
В воде по пояс, начали мы добираться до ближайшего острова. Впереди шел один из гребцов, знавший местность лучше других, и, держа один конец весла, подал другой Малиновскому, который шел сзади, а за него уцепился и я. Остальные люди остались распоряжаться лодкой.
Наконец мы благополучно добрели до твердой земли. С трудом добившись огня и разложив костер из сухих сучьев в густом кустарнике, мы с усердием принялись греться и сушить платье. Шинель, шапка, запас нашего продовольствия, - все осталось в воде. Всю ночь мы лежали у огня; но мне было холодно: внутренняя дрожь пробегала по всем жилам.
Я не мог уснуть, глаза отяжелели, голова горела, - это были первые признаки начинавшейся болезни.
16-го числа, за 6 миль от Мидии, мы пристали в берегу и, взяв лошадей, отправились верхом в этот город. Всю дорогу я чувствовал лихорадочное состояние и насилу мог сидеть на лошади. 17-го утром, желая дотащиться как-нибудь скорее до границы, мы взяли лошадей и пустились далее, но силы начали оставлять меня, жар и головная боль до того усилились, что переводчик мой должен был держать меня под руку, чтобы я не упал с лошади. Проехав девять часов от Мидии, кое как мы добрались до деревни Сериан.
В этом греческом селении, увидев положение мое, жители не хотели пустить меня в дома свои, полагая, что я болен чумой, и наконец, один из них сжалился, отведя сарай на конце селенья, без крыши, куда послали мне в угол соломы. Едва я добрался до этой мокрой постели, и, покрывшись ковром, за дорогие деньги купленный у хозяина, я впал в беспамятство.
Под открытым небом, без всякой помощи, под дождем, лившим все время, я пролежал в этом положении до 24-го числа, и пришел в память около вечера того дня, весьма удивлённый, видя себя на хорошей постели в чистой комнате. Первый предмет, на который я взглянул с удивлением, это был Андрей Андреевич Жерве, приехавший с доктором.
Этот благородный и редкого сердца друг, он, по первому извещению моего переводчика с посланным татарином, тотчас взял в Пере доктора и прискакал ко мне, чтобы избавить от верной смерти. Найдя меня в том ужасном состоянии, о котором он и несколько лет спустя не мог без слез вспомнить, он завоевал, можно сказать, силой, хорошую комнату в этом селении и на своих руках перенес меня.
Со мной долго хлопотали, чтобы привести в чувство и к вечеру, только после кровопускания, я очнулся. Еще сутки остались мы в Сериане, чтобы собраться с силами, и 26-го, в приготовленной арбе, меня уложили на мягком пуховике; возле меня ехали Жерве, доктор и остальные мои спутники. Часто Андрей Андреевич сходил с лошади, садился у меня в ногах, стараясь развлекать грустные мои минуты; заботился обо мне, могу сказать, с нежностью редкой дружбы.
Три дня мы ехали до Бююкдере. 29-го сентября, подъезжая к этому месту, Жерве сел со мной и навел разговор "на дела наши с Портой".
Мало-помалу он приготовил меня к тому, что три дня тому назад кончился ультиматум и если наша миссия выехала из Константинополя, то нам придется искать убежища в каком-нибудь иностранном посольстве. Тогда я понял всю жертву, которую принес Жерве его дружбой ко мне, я со слезами бросился ему на шею. Эта чувствительная сцена была прервана встречей с одним из чиновников французской миссии, который объяснил нам, что наше посольство в Бююкдере, что "Порта согласилась на все предложения" и, что скоро, посланник наш Рибопьер (Александр Иванович) должен прибыть сюда.
Эта весть нас сделала совершенно счастливыми, и через полчаса я отдыхал на постели в комнате милого моего товарища; но болезнь моя продолжалась еще более месяца, и только 4-го ноября я перешел на свою квартиру от доброго Андрея Андреевича Жерве.
Остальные два месяца до наступавшего 1827-го года, я провел семейно в нашей миссии, ожидая известия о времени выезда нашего посольства из Одессы, дабы воспользоваться этим предлогом, чтобы обозреть еще некоторые пути европейской Турции, выехав навстречу посланнику.
В крещение 1827 года я выехал из Перы, истребовав через нашего поверенного в делах фирман от Порты, и татар для конвоя и взяв с собой переводчика. 12-го января въехал в Адрианополь, остановившись у нашего консула Фонтона (Иосиф Петрович), который принял меня с любезным гостеприимством. M-lle Térèse, хорошенькая дочь его, играла роль милой хозяйки и два дня, проведенные мною в этом семействе, были приятным отдохновением на скучном пути моего долгого странствования.
На другой день я имел аудиенцию у паши Адрианопольского; расхвалил регулярное турецкое войско; паша был тронут и велел собрать полк, чтобы показать мне. Этого только мне и нужно было, чтобы убедиться в отлично дурном положении адрианопольского отряда и осмотреть казармы и другие военные учреждения. Мы оба с пашой остались друг другом довольны и на следующее утро, 14-го января, я отправился далее.
17-го ночевав в Османбазаре, 18-го получил известие о следовании посланника Рибопьера с нашей миссией по карнабатской дороге, 19-го я отправился вслед за оным по дороге через горы. Я ехал скоро и нетерпеливо, желая нагнать миссию и довершить путь до Константинополя не с той одинокой скукой, которая сопутствовала мне в долгих моих странствованиях по Турции. Не доезжая Добралы, где я ночевал уже с посольством вместе, первого русского я встретил товарища по мундиру прапорщика Веригина, снимавшего очень прилежно маршрут следования миссии.
Я объявил ему, что этот путь уже снят мною и уговорил оставить работу и ехать вместе далее.
Мы скоро нагнали прочих товарищей и в этот день, в первый раз, я мог составить уже настоящее понятие о полковнике Федоре Федоровиче Берге, которое впоследствии так верно оправдалось (здесь пропуск резкого отзыва). Эти 5 месяцев, часто повторявшаяся лихорадка прерывала мои занятия по составлению материалов военного обозрения Турции и разнообразные поездки, которые так увлекательны в окрестностях Константинополя.
Примечательнейшим из событий в течение этого времени была аудиенция посланника со всеми нами у султана Махмуда II, которая, по обычаям тогдашнего времени, делалась с церемонией, представлявшей ряд унижений перед падишахом турецким, и мы в наших мундирах иностранной коллегии с треугольными шляпами должны были казаться весьма карикатурными существами в сравнении с богатыми костюмами турок, которые так щедро наделяли нас презрительным взором и улыбкой.
30-го июня я выехал из Бююкдере для обозрения окрестностей и, расставшись с Веригиным, отъезжавшим в Россию, ночевал в Деркосе, близ которого случилось со мной неприятное происшествие.
От Деркоса идет цепь Странджи до самого пролива, вдоль берегов Чёрного моря и на некотором от него расстоянии. Все это пространство мало заселено и мало проезжаемо. Под предлогом охоты мы были снабжены позволением от Порты для свободного проезда в окрестностях Константинополя, и с одним переводчиком, имея ружье за плечом, мы отправились на лихих арабских конях на рекогносцировку.
Отъехав на несколько часов расстояния от Деркоса, по самим глухим местам, заросшим кустарником, мы заметили развалины небольшого каменного домика и привязанных верховых лошадей с турецкими седлами. Желая узнать название какой-то деревни, виденной мною вдали, мы поскакали к домику, и каково было наше удивление, когда заглянув в окошко в подвальный этаж, мы увидели двух человек, раздевающих окровавленное тело.
По нашему шуму, эти люди бросили свою добычу, чтобы выбежать к нам; но мне пришло на ум прежде, чем ускакать за моим переводчиком, который гнался во всю прыть, не оглядываясь, отрезать поводья у привязанных лошадей и отогнать их. Выхватив кинжал и исполнив это с такой быстротой, ударив ногайкой по испуганным лошадям, что разбойники бросились сначала к лошадям, увидели меня уже на довольно далеком от себя расстоянии, догоняющего моего переводчика.
Видя, что поймать лошадей своих пройдет много еще времени, один из них выстрелил из ружья в меня, но пробил только пулей, раздувавшийся воротник моей шинели. Когда я догнал переводчика, он был в большом страхе на счет меня, полагая, что я остался в руках разбойников. Мы скакали более 6-ти верст во всю прыть, пока доехали до постов таможенной стражи, где отдохнув от всех ощущений неожиданного происшествия, отправились на ночлег в Бююкдере.
26-го сентября, в понедельник, товарищи мои проводили меня на купеческий корабль "Графиня Воронцова". Он отплывал в тот день в Одессу, и я воспользовался этим случаем, чтобы поспешить увезти "все собранные сведения о Турции", сношения с которой, час от часу, делались двусмысленнее и ожидали как с той, так и с другой стороны, неминуемого разрыва.
Выехали утром 26 сентября из Босфора; нас сильно качало в первый день и я первый раз подвергся самой жестокой морской болезни. На другой день ветер был попутный, волнение небольшое, и, придя в нормальное свое состояние, первый предмет, который явился глазам моим, был некто Дайнези (?) тот самый, которого по совету Берга, мы остерегались в Константинополе, как шпиона турецкого, и который после сделался адъютантом Берга, будучи возвышен им до степени генерала.
Тот самый, который в минуту моего свидания на корабле, в бедном одеянии, без будущности, готов был, может быть, сделаться, теперь же, с чином, с богатством, со связями, сам открывает свои гостиные для петербургского большого света. Это вполне авантюрист, счастливо попавший под знамена Берга. Они поняли друг друга, "как рыбак рыбака видит издалека".
Пробыв в море 4 дня, на пятый, т. е. 30-го числа, я вступил в карантин, где высидев 15 скучных дней, явился в Одессе к графу Воронцову, который принял меня с особенным радушием. Через несколько дней я прибыл в Петербург и представил Дибичу (Иван Иванович) "отчет о своем поручении", за которое был награжден чином капитана и орденом Владимира 4-й степени.