Продолжение записок Павла Алексеевича Тучкова
Получив известие, что "огни неприятельские весьма умножились на высотах при деревни Костежи", и дабы проникнуть в тыл крепости Шумлы по возможности далее, генерал-лейтенант Ридигер (Федор Васильевич) вознамерился предпринять усиленную рекогносцировку к Костежскому ущелью.
Нападение наше назначено было 8-го числа и накануне сделано распоряжение, чтобы "три дивизиона гусар, с 8-ю конными орудиями, и один батальон днепровского полка, с одним батарейным орудием, оставались на занимаемых местах под начальством генерал-майора Рикорда", которому были подчинены и два построенные редута.
В тот же вечер, 2-го августа, генерал-лейтенант Ридигер поручил мне "обозреть пути к Костежи". Обозрение я совершил весьма удачно и, невзирая на опасность среди неприятельской цепи, я с одним казаком прополз между турецкими ведетами в кустах и дошел до возвышений, откуда видел весь освещенный огнями лагерь неприятеля в ущелье.
Таким образом я запомнил путь, по которому мне предстояло вести колонну на фланги батареи, заграждавшей ущелье и в тыл оной.
Возвращение мое также совершилось благополучно; не всякий может вообразить мое нетерпение и радость, когда пройдя цепь неприятельскую, я добрался до моей лошади, оставленной с другим казаком и скрытой за густыми деревьями в 7 верстах от неприятельских ведетов.
Недолго пришлось отдохнуть от моей моральной и физической усталости; но удачно исполненное поручение мое ободряло меня и придавало силы ко 2-му действию предстоящей драмы.
Сражение 3-го августа при деревне Костежи
3-го августа, в час ночи, мы выступили. Необыкновенная тишина и порядок следования совершенно скрыли от неприятеля наше движение. Турки только тогда заметили наше наступление, когда, пройдя речку Урано, мы построились уже в боевой порядок.
Неприятель, числом от 3-х до 4-х тысяч, бросился защищать крутые высоты, по обе стороны ущелья лежащие, и открыл огонь из орудий на наступающие войска наши с фронта. Но они шли медленно, давая время фланговым двум колоннам, отряженным к высотам по обе стороны ущелья, дойти до назначения.
Я вел первую колонну по осмотренной мною местности накануне, впереди 1-го батальона 88-го егерского полка. Едва дошли мы до высот, турки, засевшие в терновнике, открыли сильный огонь, но застрельщики наши, бросившись к подошве возвышений, тотчас оттеснили их и мы быстро овладели высотой.
Тогда оставалось только спуститься в ущелье. Между тем, с левой стороны, батальон 87-го егерского полка сумел занять возвышение и мы в одно время с оным овладели батареей, и затем всем лагерем. Со стороны фронта Ридигер сильно содействовал фланговым атакам действием артиллерии.
Наконец и другой батальон 37-го егерского полка, поддерживавший нашу атаку, также подоспел с фронта и все ущелье было очищено от неприятеля. Деревня же Костежи была сожжена. В наших руках остались: бунчук, два знамя, 180 пленных, весь лагерь с палаткой паши и одно орудие с зарядным ящиком; остальные были увезены при занятии нами смежных высот. Неприятель потерял убитыми до 300 человек.
После занятия сего ущелья, я был послан с двумя егерскими батальонами сделать рекогносцировку вдоль ущелья к визирскому кургану. Егеря наши шли по обе стороны ската и очищали от засевших в кустах турецких стрелков, которые открыли сильный огонь с обоих флангов. Таким образом, обозрев всю местность до визирского кургана, мы возвратились к деревне Костежи.
Тут, по приказанию генерала Ридигера, сев возле него, мы начали писать донесение об этом деле, отправив трофеи наши с батальоном днепровского полка при двух орудиях. Между тем неприятель час от часу усиливался и выстрел из орудия от вершины оврага известил о том пушечным ядром, которое, ударившись о скат, под которым мы писали донесение, осыпал нас землей.
Тогда Ридигер приказал "начать отступление". Построившись в каре, 4 батальона с орудиями, отстреливаясь от 10-ти тысяч неприятельских войск, нас окружавших, следовали к реке Урано, где оставлен был один батальон Азовского полка для прикрытия отступления. Егеря наши храбро пробивались вперед и с содействием артиллерии очищали путь нашего отступления.
Наконец, дойдя до дефилеи между кустарников, батальон егерей остановился у опушки и удерживал ее до тех пор, пока войска вошли в лес. После сего и этот батальон начал отступление. Но тут турки бросились с отчаянием на него и были едва отбиты.
Одно орудие, находившееся при этом батальоне, имея лошадей перебитыми, везлось людьми. При переезде через рытвину, оно было опрокинуто и оставлено, после тщетного усилия егерей увезти оное. Командир артиллерийской роты (лёгкой № 8) подполковник Макалинский, видя невозможность спасти орудие свое, бросился к оному и под градом пуль и со всех сторон окруженный турецкими всадниками, успел с горстью егерей заклепать орудие.
Неприятель не переставал преследовать нас до нашего выхода из леса, и отступил, когда войска построились в боевой порядок на высоте перед лесом и генерал-майор Рикорд двинулся с кавалерией на подкрепление. Потеря наша в этом жарком деле не могла быть не чувствительна: выбыло из фронта 462 человека, в числе которых, генерал-лейтенант Иванов (Иван Дмитриевич), был тяжело ранен и вскоре умер.
Неприятель потерял более 1000 человек, в числе которых 600 человек погибло в деревне Костежи, при истреблении и сожжении оной. В начале этого дела, при овладении лагерем, я с товарищем моим Казадаевым, войдя в палатку паши, нашли в чашке недопитый кофе. Казадаев допил его и отдал мне чашку, которую я сберег на память этого боевого дня и дружбы Казадаева.
После сражения 3-го августа мы заняли прежнюю позицию при Емистамбуле, куда присоединился, к нам посланный на подкрепление, 36-й егерский полк, с 4-мя легкими орудиями.
8-го августа я возвратился в главную квартиру и занемог общею тогда болезнью - кровавым поносом. Это меня изнурило до чрезвычайной степени, я лежал с неделю в палатке своей, и едва шевелился от слабости. В это время Ридигер навещал меня и объявил "о награде за Костежи Анною 2-й степени".
14-го числа турки нас встревожили нападением ночью на фланги нашей позиции. Они успели захватить редут и 6 на нем орудий, и на левом фланге увезти одно орудие. 28-го августа турки снова хотели испытать счастья, напав внезапно на лагерь наш, но были отброшены со значительным уроном.
21-го сентября мы, наконец, с остальными чинами императорской главной квартиры оставили Шумлинский лагерь. Государь (Николай Павлович) давно уже был в Одессе, и потом под Варной. С 3-ей бригадой 19-й дивизии мы выступили около 7 часов пополудни и к утру прибыли в Янибазар. Болезнь моя беспрестанно возобновлялась и я был не в состоянии сидеть на лошади; граф Сухтелен (Павел Петрович) предложил мне место у себя в коляске. 24-го, в 6-м часу вечера, вступили в лагерь императорской главной квартиры под Варной.
На 26-е число, в ночи, было сделано нашими нападение на бастион крепости, которое не имело "целью удержаться", а потому осталось без последствий. В этом деле храбрый мой товарищ Казадаев, находясь в охотниках, был ранен пулей в плечо.
28-го числа сдался Юсуф-паша с сыном и некоторою частью гарнизона Варны, после трехдневных переговоров. В то же время открыта была сильная канонада против крепости, и на другой день, 29-го сентября, крепость сдалась.
1-го октября, съездив в лагерь графа Воронцова (Михаил Семенович), мне представилось там совершенно "новое зрелище".
Картина этого лагеря была оживлена присутствием турецкого гарнизона, сдавшегося военнопленными и окружённого цепью наших ведетов. Государь был также в это время в лагере, говорил с Юсуф-пашей, смотрел пленных, и когда в числе их один подбежал ко мне с изъявлениями радости на своем языке, Государь спросил, "что это значит?".
Объяснив Государю встречу мою с Эмином, одним из татар, сопутствовавших меня в одной из поездок по Турции, Государь приказал "дать ему денег и особенно содержать его". Я узнал впоследствии, что он все время плена своего жил в Одессе, в доме графа Воронцова и был доволен своею участью. 2-го октября Государь отъехал в Одессу.
Так кончилась наша кампания 1828 года. Граф Сухтелен, видя меня беспрестанно в болезненном состоянии, приказал "отправиться в Одессу и лечиться". 5-го числа я выехал и 9-го приехал в Бабадаг. Здесь я пробыл до 12 октября и остановился у дяди Сергея Алексеевича, который управлял тогда Бабадагской областью.
12-го числа, распростясь с Сергеем Алексеевичем, пустился далее и на другой день ввечеру приехал в город Тучков. В доме Сергея Алексеевича меня встретили как родного и я расположился в нем преспокойно. Это был первый приятный угол после всех походных бивуаков, и я расположился тут ожидать моей коляски, за которой послал в Леово, где в начале похода я ее оставил.
Повозку, верховых лошадей и все походные принадлежности продал за бесценок и этими деньгами наградил двух казаков, сопровождавших меня от Варны. 25-го октября опять явилась неотступная лихорадка и опять приемы хининной соли. 28-го привезли мою коляску и 31-го оставил моего однофамильца; я с нетерпением хотел ехать до Одессы, чувствуя, что буду иметь необходимость в хорошем медике.
И действительно, прибыв в Одессу 2-го ноября, 13-го снова возвратилась ко мне лихорадка в сильных припадках, от которой отделался лишь через месяц, благодаря заботам доктора Спасского, и милого товарища моего графа Александра Петровича Толстого, который хлопотал обо мне как о родном. В Одессе лечился от раны Казадаев. Он начинал также выздоравливать и мы вместе, наконец, выехали из Одессы 19-го декабря.
По нашей слабости мы ехали тихо, и в Харькове с Казадаевым расстались, он отправился к сестре своей в деревню, а я на Тамбов и Чембар. Из Чембара я заехал в старому приятелю Горсткину в Голодлевку, куда прибыл в 10-м часу вечера 3-го января. Сердце трепетало скорее увидеть семейство, зная какую радость везу родителям, представ перед ними невредимым после войны, в полковничьих эполетах, в 25 лет от роду, с крестом на шее, заслуженным в сражении.
Горсткин проводил меня до Яхонтова. В Крещенье, в воскресенье, в 4 часа после обеда мы проехали все снежные сугробы, окружавшие село, завернули на двор небольшого домика и были у подъезда дома родительского. Сердце хотело выскочить, но я предупредил его, бросившись в объятия стариков моих. Эти минуты не описываются, - их только можно чувствовать.
Назначение мое исправляющим должность обер-квартирмейстера оставшихся в С.-Петербурге войск было поводом к возвращению в столицу весной 1829 года.
История женитьбы моей заключается в двух словах: влюбился и женился. Но влечение сердца было не к одной наружности. Достоинства, которыми так щедро одарило Провидение жену мою, Елизавету Ивановну, и которые развились с такой полнотой при обязанностях жены и матери, давали ей особенное выражение, особенный характер, невольно привлекавший к себе каждого.
Меня судьба влекла, не останавливаясь ни на каких других расчётах, кроме предчувствия счастья, и это чувство, последствие пылкой любви моей, привело к скорой развязке. 16-го октября мы объяснились; 5-го февраля 1830 года был день нашей свадьбы. Мне был 27-й год. Средства наши были невелики, но в упоении счастья мы смеялись над затруднениями, встречавшимися в нашем домашнем быту, от чистого сердца.
Между тем я был назначен обер-квартирмейстером гвардейского корпуса и инспектором школы гвардейских подпрапорщиков. Для увеличения наших средств, я принял на себя в той же школе преподавание высшей тактики.
Незаметно прошел год. Вспыхнуло восстание в Польше и назначен поход гвардейскому корпусу. Я оставлял жену беременной первым сыном. Расставание и разлука были из тех тягостных минут жизни, которые оставляют по себе надолго грустное впечатление.
8-го февраля 1831 года, в час ночи, я выехал из Петербурга, 11-го числа я соединился с корпусной квартирой, находившейся уже в Риге. Пробыв в Риге 4 дня, отправился далее к Белостоку для распоряжений по следованию гвардии. 25-го я приехал в Белосток и 27-го отправился представляться великому князю Константину Павловичу.
Со мной было несколько офицеров гвардейского генерального штаба и когда доложили Его Высочеству "о желании моем представиться к нему с офицерами", то он, приказав благодарить, просил "отпустить офицеров, а самому явиться к его высочеству в кабинет". Недолго ждал я появления великого князя, которого до того времени мне не случилось видеть близко.
В сюртуке с желтой петлицей на воротнике, в щегольских серебряных эполетах и аксельбанте, вышел его высочество из соседней комнаты.
Поклонясь очень учтиво, спросил о моей фамилии, и когда я назвал ее, то он продолжал: "Не родня ли вам Николай Алексеевич Тучков?". Я отвечал: "Родной мне дядя". "Я имел честь служить под его начальством. Тучковы славно служили". Потом, после нескольких минут молчания:
- Куда же вы идете с корпусом?
- На присоединение к войскам армии графа Дибича, - отвечал я.
- Что же, вы думаете бить поляков?
- Не знаю, ваше высочество, но если бы случилось с ними встретиться, не думаю, чтобы гвардия им уступила.
- Очень ошибаетесь, - возразил он, - я вам скажу: что они вам гузно намылят.
Потом также учтиво откланявшись со мною, оставил меня, - и оставил в недоумении от странности слов русского великого князя.