Записки Павла Алексеевича Тучкова
Детство мое было коротко. Родившись в 1803 году 7 апреля, в 1817-м, я уже оставил родительский дом офицером генерального штаба (здесь свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части) и отправлен был в главную квартиру 1-й армии, в Могилев на Днепре.
Годы детства пронеслись с быстротой молнии, и в этой, отдаленной от меня теперь эпохе, рисуются еще ярко в моем воображении и нежность матери, и попечение отца, и любовь их, так глубоко врезавшаяся в мое сердце; и роскошные дома, и богатая подмосковная, и бедные семейства, призреваемые там истинной добродетелью отца и матери.
Разговоры, слышанные тогда и преобладающие над прочими рассказами, были о моем деде, о подвигах дядей, о военной их доблести, и более, об их правилах чести и о тех выгодах по службе, которые они принесли в жертву благородству своему. Все это я слушал с особенной жадностью, и с той ранней поры родилась во мне, внутренняя гордость, принадлежать имени Тучковых.
Приезд, на короткое время, дядей моих в Москву, был в то время, для нас детей, истинным праздником. Мы смотрели на них как на существа исключительные, и их генеральские эполеты, звезды, кресты еще более поражали наше детское воображение. До сих пор еще запечатлен в памяти моей, образ дядей Николая Алексеевича и Александра Алексеевича, которых я видел в последний раз в 1811 году, когда мне было 8 лет.
В этом году, 7 февраля, меня и старшего брата сделали пажами Высочайшего двора, по личной просьбе, дяди Николая Алексеевича Тучкова. Николай Алексеевич питал особую дружбу к отцу моему и принимал сердечное участие в нашем семействе, всегда твердил отцу, что "домашнее воспитание вредно мальчикам" и с этой целью исходатайствовал нам звание пажей. Через 4 года после того, меня отдали в университетский пансион, потом в училище колонновожатых Муравьева.
В в училище колонновожатых, отлично приготовляли молодых людей к службе генерального штаба, с отеческой заботливостью старика Муравьева (Николай Николаевич) ко всем нам, оставившее во всех нас, невыразимое впечатление.
Но это время прошло слишком быстро и настал час разлуки с товарищами, которые меня любили, с семейством, в котором я был истинно, совершенно счастлив. Разлука была тягостна и долго юное сердце мое рвалось к отцовскому дому, среди новых впечатлений, силившихся отвлечь от него.
Вступив на поприще службы, я был счастлив первыми коими начальниками. В главной квартире 1-й армии князя Барклая де Толли, генерал-квартирмейстером был генерал-майор Мартын Николаевич Гартинг. Он вспомнил службу свою под начальством Николая Алексеевича и по прибытии моем, в декабре 1817 года, в Могилев, с первой встречи вселил в меня особенную к нему доверенность, дружеским обхождением и участием к моей молодости.
Он был из тех людей, которые попадаются редко на этом свете. Соединяя благородство души, доброту сердца с редкими достоинствами военного человека и обширными познаниями. Удаляя все, что могло трогать самолюбие молодого человека, Гартинг сумел заставить меня учиться ремеслу моему и быть внимательным моим руководителем.
Вселив охоту к службе генерального штаба, в городе, не представлявшем никаких рассеянностей, до которых впрочем, я никогда не был охотником, всё свободное время от службы, я посвящал чтению военных книг, делая из них извлечения, и пользуясь библиотекой и советами моего начальника.
Упражнение в летнее время съемкой, "практической малой войной" и фронтом, приучали меня к глазомеру и действиям войск. Года через два я почувствовал, с особенным самодовольством, что я стал на счету офицеров, которых любили употреблять "в случаях более важных". Начальник главного штаба Дибич (Иван Иванович), входил сам в образование офицеров генерального штаба, часто смотрел нас во фронте, на аванпостной службе, на линейных ученьях кадрами и маневрах; а потому знал, каждого из нас, лично.
Ежедневно, по очереди, приглашались к нему офицеры генерального штаба к обеду и там он, разговаривая с каждым, узнавал степень способности его и образования.
10-го декабря 1819 года меня произвели "за отличие" в подпоручики и на следующий год, находясь при Высочайшем смотре 4-го резервного кавалерийского корпуса Бороздина (Николай Михайлович), в Воронеже, я был переведен в гвардейский генеральный штаб. Эти две награды заставили меня далеко уйти вперед от моих товарищей.
Будучи часто командирован к войскам во время маневров, в 1821 году я был на Высочайшем смотре войск гвардейского корпуса в Бешенковичах, в 1828 в Орле, при 2-м резервном кавалерийском корпусе барона Корфа, в 1824 в Пензе, при 2-м пехотном корпусе князя Горчакова (Андрей Иванович) и в 1825, при гвардейском корпусе, которым командовал тогда Воинов (Александр Львович).
В это время я получил назначение дивизионного квартирмейстера 2-й гвардейской пехотной дивизии под начальством его высочества великого князя Николая Павловича. Службой моей были довольны и в 1823 году (8 февраля), я был произведен в поручики "за отличие", а в 1825 году (марта 29) в штабс-капитаны.
В продолжение всего этого времени несколько раз бывал я в отпуску, и с новым чувством радости обнимал родителей, - друзей моих. Отец мой, по мере того, как я входил в лета, делался откровеннее час от часу со мной, и мы были с ним совершенными друзьями. Не было ничего, что я бы скрывал от него. Какая-нибудь ветреность молодости, первые увлечения, планы, мысли мои, - все было ему известно.
И он не скрывал от меня ни малейшего обстоятельства его жизни. Они в несколько последних лет переменились ужасно: дома и подмосковная картинная галерея были проданы, большое тульское имение также. Долги обременяли семейство. Это действовало ужасно на характер отца и часто заставал я его в горькой задумчивости. Мать моя, пример совершенной добродетели, переносила все перемены положения с восхитительной твердостью, и была для нас чудным примером.
Эти обстоятельства не могли не иметь влияния и на мое положение. Сначала, будучи в самом большом довольстве и даже в роскоши, для молодого человека, я должен был умерить до того, мои расходы, что были года, где я ограничивался одним жалованьем по службе. Жил скромно, не входя в долги и, ни разу, не погрешил даже упреком моему отцу.
Положение его слишком было близко моему сердцу и в приезд мой к нему, часто удавалось мне разгонять мрачные мысли его, развеселить, и тогда я чувствовал себя совершенно счастливым. Успехи мои по службе также утешали его.
В 1824 году скончался достойнейший из начальников моих, Мартын Николаевич Гартинг. Нельзя выразить, того общего сожаления о нем, которое я разделял всем сердцем. Он умер в одно время с назначением его генерал-квартирмейстером главного штаба его императорского величества и до отъезда моего в Пензу, обещал мне, перевести с собой в Петербург.
Вместо него назначен был генерал-майор Бутурлин (Дмитрий Петрович). Начальником главного штаба 1-й армии был уже Толь (Карл Федорович), сменивший Дибича, назначенного начальником главного штаба его императорского величества. Главнокомандующим армией был граф Сакен (Фабиан Вильгельмович).
Новый начальник мой, Бутурлин, человек светский, учтивый, был, хотя военный писатель известный, но не имел никаких практических военных познаний. Он более занимался своими сочинениями и писал тогда "испанскую кампанию французов", в которой он участвовал и для которой я имел поручение "составить карту театра действий".
Этот труд сблизил меня с Бутурлиным, но в мае 1825 года работа эта прекратилась назначением моим в гвардейский корпус. Прибыв в Петербург, перед вступлением в лагерь войск гвардейского корпуса, я представился его высочеству (Николай Павлович), который принял меня в кабинете Аничкина дворца своего и, через несколько дней, мы выступили в Красное село.
Его высочество сам вел дивизию, и расположился в авангардном лагере Красного села. Великий князь имел некоторое предубеждение к офицерам генерального штаба и потому я был поставлен в положение весьма щекотливое.
Недоверчивость его, отстранила меня от настоящей обязанности офицера при войсках и самолюбие мое было оскорблено. Однажды, мне представился случай, на одном линейном учении, где дивизия была первоначально поставлена одним из адъютантов его высочества, выразить Николаю Павловичу, что "при 2-й гвардейской дивизии обязанность моя делается излишней".
Великий князь, желая может быть доказать, что он "имел основание отстранять таким образом офицеров генерального штаба", приказал, с того дня, "мне ставить войска и через несколько дней сделать небольшой маневр от деревни Горли по направлению к Дудергофу", местности, тогда, весьма мало для меня известной, по нахождении моему в Красном селе, в первый раз.
Узнав, однако, случайным образом, о предлагаемом маневре, я поспешил сделать рекогносцировку и изучил эту местность наилучшим образом. С этой уверенностью я принял приказание Великого Князя о первоначальном построении дивизии. Подъезжая к дивизии, Его Высочество был доволен.
Потом, во время нескольких часов маневра испытывая меня разными поручениями, и видя, что всякий раз все приказания его и предположения были исполняемы "с успехом и находчивостью", великий князь, по окончании маневра, в лестных выражениях изъявил благодарность свою и совершенно изменил свое обращение со мной.
Я был приглашаем к обеду его высочества и с того дня исполнял обязанность мою при 2-й гвардейской дивизии, пользуясь его доверием.
По окончании лагерного времени, получив поручение "снять топографический маршрут по Смоленской губернии, для проезда Государя Императора Александра Павловича в Таганрог", я представился своему дивизионному начальнику, чтобы откланяться его высочеству и великий князь изъявил благоволение своё, выразив, что "на будущее время, он не захочет иметь другого офицера генерального штаба при себе, как меня".
Но это было последнее время командования его 2-й гвардейской пехотной дивизией. Через три месяца великий князь был императором.
По окончании съемки маршрутов, мне было предписано "лично вручить оные Дибичу", при приезде его с государем, через станцию Прискуху в Псковской губернии. На этой станции, в последние дни августа 1825 года, я дождался прибытия императора Александра Павловича. Здесь я имел случай в первый раз говорить с государем, человеком завлекательной наружности и с невыразимо приятными формами обращения.
Он спросил меня "родстве моем с генералами Тучковыми", говорил, что "знал мою бабушку и назвал ее по имени, сказав, что помнит её". Потом, лично дал приказание, на счет поручения моего в Астрахань и благосклонно простился со мной. Здесь государь ночевал. На другой день я еще раз видел его при отъезде с ночлега, и он еще раз пожелал мне "счастливого пути". Вслед за ним, я поскакал курьером, и поворотил через Дорогобуж и Москву в Астрахань.
В Астрахани я имел поручение "собрать сведения о сообщении между городом Уральском и Астраханью и способах проезда Государя Императора в том краю".
Все эти сведения, как равно и статистическое описание губернии я отправил по эстафете в Таганрог. Дибич, в письме ко мне от 23 сентября 1825 г., выразил "особенную благодарность за исполнение этого поручения", и собственноручно приписал несколько строк, весьма лестных.
В предписании же его, от 26-го сентября 1825 года, приказывая "отправиться из Царицына (где я закончил съемку топографических маршрутов) в Таганрог", были заключительные строки: "Считаю нужным вам повторить: работой не слишком торопиться, но беречь здоровье ваше".
Привожу это, как пример попечения и внимания начальника, каков был Дибич, и каких редко встречал я в нашей службе. По предписанию этому я, наконец, прибыл в Таганрог и остановился с товарищем моим Шенигом (Николай Игнатьевич).
На другой день я отправился "являться к Дибичу". Идя по узкому тротуару таганрогской грязной улицы и остановившись против ворот какого-то дома, я спросил женщину, шедшую по двору: "Не здесь ли живет генерал Дибич?". Вместо ответа, я вдруг почувствовал, что кто-то взял меня за оба плеча сзади, и потом, указывая на соседний дом, сказал: "Дибич живет в этом доме".
Узнав голос государя, я хотел сойти с тротуара, чтобы дать место, но государь, не пуская меня, поздоровался и спрашивал об окончании моего поручения. Потом вышел из грязи на тротуар и пошел далее, указав мне еще раз дом Дибича.
В другой раз, мы сидели под окном с Шенигом и глядели на пьяного гарнизонного офицера, никак не попадавшего на тротуар. Посмотрев в противную сторону, мы заметили государя, идущего к нему навстречу, против наших окошек. Государь, поравнявшись с ним, спросил его:
- Где ты живешь? Пойдем, я доведу тебя, а то, если тебя встретит Дибич в этом положении, тебе достанется, он престрогий, - взял его под руку и повел в первый переулок. Можно вообразить, что пьяный офицер, узнав Государя, протрезвился.
В пребывании государя Таганроге, он ежедневно прогуливался пешком и редко, прогулка его, не была ознаменована какой-нибудь помощью бедному семейству, отысканному им самим, или благодеянием другого рода.
Государю вздумалось однажды, сделать "неожиданное удовольствие" императрице Елизавете Алексеевне, открыв вид на море в городском саду, где государыня часто прогуливалась и хотела проложить новую дорожку к берегу. Государь приказал спросить кого-нибудь из нас, "не возьмем ли мы на себя распорядиться этой работой и тот, кто пожелает, явился бы на другой день в сад, где найдет самого государя".
Без сомнения, что все мы, были бы счастливы, исполнить желание государя, но как нужен был один, то я, как старший, получил приказание "явиться в сад". С очаровательной любезностью государь объяснил мне свое желание и велел взять людей из рабочего батальона, с тем, чтобы "к следующему утру работа была готова".
На другой день, едва все было отделано, государь прибыл в сад, дошел по новой дорожке до берега моря и полюбовался видом, поблагодарил меня и приказал дождаться на этом месте императрицы, а сам пошел к ней навстречу. Через короткое время государь с императрицей, прогуливаясь по саду, подошли к новой дорожке и императрица узнала внимание государя к желанию ее, ибо она, несколько раз, изъявляла сожаление, что "в саду закрыт вид на море".
После изъявления чувств своих, государь поцеловал у нее руку, и они долго любовались видом. Потом государь представил меня императрице, и когда она удалилась, государь подозвал меня, поблагодарил еще раз и, вынув из кармана коробочку с перстнем, вручил мне, сказав: "вот тебе на память за труды твои". В этом прояснялась утонченность чувств государя; он считал работу эту "вне обязанностей службы" и хотел наградить без формы официальности.
Жизнь его в Таганроге имела особенный характер. Государь жил, как частный человек, без свиты и придворного экипажа, и никто из служащих, без особенного приказания, не мог приехать в его уединение. Мы приглашались иногда к обеду государя и иногда видели государя с императрицей в клубе, где государь танцевал польский с незнаменитыми горожанками Таганрога.
Мы не знали долго ли продлится пребывание императора в этом городе и желали только, чтобы нас оставили при его небольшой свите.
Скоро государь отправился в Крым и, по возвращении, слишком скоро постигло событие, поразившее Россию искренней скорбью. Я был свидетелем последних минут государя, был свидетелем бальзамирования его тела, дежурил при нем и когда тело положено было на катафалк в зале, у подножия его стоял на часах.
Видел, как несколько раз, в течение ночи, императрица, иссохшая в течение нескольких дней, без слез и рыданий, в черном одеянии, откидывала покрывало свое, входила на ступени гроба и долго не сводила глаз с усопшего супруга.
Я проводил тело императора до Москвы, где, получив отпуск, дождался прибытия войск, собиравшихся на коронацию императора Николая Павловича и был назначен старшим адъютантом по части генерального штаба при штабе сводного гвардейского и гренадерского корпуса.
В память этой незабвенной эпохи я получил серебряную медаль с изображением Александра, в числе офицеров, находившихся на дежурстве при гробе покойного Императора (предписание ген.-квар. 1-й армии от 4 сентября 1826 года за № 876).
В Москве я дождался прибытия сводного гвардейского корпуса для торжества коронации императора Николая I, исправляя должность старшего адъютанта по части генерального штаба при начальнике штаба сих войск генерал-адъютанте Нейдгардте (Александр Иванович); дел было много и среди этих занятий я получил внезапно приказание явиться в генералу Дибичу.
Дело состояло "в командировании меня в Константинополь, по случаю предполагаемого разрыва с Портой, для собрания военных сведений". Дибич объяснил лично поручение, на меня возлагаемое, и сообщил повеление государя представиться к нему лично на другой день. 14 августа 1826 года, поутру, я приехал в Николаевский дворец и в первый раз явился к государю, после восшествия его на престол.
Государь принял меня благосклонно, вспомнил мою службу при 2-й дивизии и говорил о поручении, мне данном. Потом спросил: "Ты так внезапно уезжаешь, что, если у тебя есть какие дела, то поручи их мне". Я знал, что несколько десятков лет тянулось дело моего отца по размежеванию имения, пожалованного ему императором Павлом I, и доложил о том государю; его величество повелел подать записку через Дибича, на которую последовала резолюция: "решить не в очередь других дел и ежемесячно доносить государю о ходе дела".
Этой вестью я поспешил обрадовать отца, который оставался еще в Москве. 15 августа, купив партикулярное платье, я отправился курьером в Одессу.
Другие публикации:
- По военной части Государь занимался с Дибичем, а по другим сам распечатывал привозимые пакеты и писал резолюции (Из воспоминаний Николая Игнатьевича Шенига)
- Во время болезни государя, собирались под его окнами собаки и выли (Из воспоминаний Николая Игнатьевича Шенига)