Продолжение "Исторической записки о происхождении и последствиях моей преданности Императрице Екатерине II, до кончины Ее Величества" барона Фридриха Мельхиора Гримма
Езда курьеров (здесь между Францией и Россией) часто занимала воображение любопытных и чем более я с полной искренностью утверждал, что эти сношения не имеют влияния ни на политическую систему Петербургского двора, ни на взаимные отношения кабинетов Европы, тем менее мне верили.
Русские путешественники, приезжавшие погостить в Париж, иной раз бывали столь высокомерны, что предполагали, будто "я исключительно описываю Императрице их связи и похождения"; может быть русские посланники при французском дворе не всегда бывали спокойны относительно моей переписки, принимая меня за тайного и неприятного контролера.
Великие парижские политики, со своей стороны, предполагая, что прожив долго во Франции, я ее хорошо знаю, удостаивали меня чести думать, что я вследствие того мог быть интересным для Императрицы и очень опасным для Франции. Они думали, что ни в Париже, ни в Версале не могло случиться ничего важного, замечательного, любопытного, даже пустого, без того, чтобы Императрица не была уведомлена мною немедленно, со всеми подробностями и величайшею точностью.
Если бы они могли ознакомиться с этою объёмистою перепиской, то очень удивились бы, не найдя ни одного из тех имен, которых искали бы.
Они не знали меня, как Императрица, и потому им не могло быть известно мое отвращение к вмешательству в дела, до меня не касавшиеся. Могу смело сказать, что ее Величество слишком уважала меня, чтобы унизить меня, до обязанностей "доносчика", и что тот, кто писавший ей постоянно, не успевал высказать и половину того, что она ему внушала, не вздумал бы "искать, вне своей головы и сердца, материалов для наполнения своих пакетов".
Могу смело сказать, что "никогда мне не случалось дурно отозваться о ком-либо из ее подданных"; что я не произносил имен тех лиц, о коих, по моему мнению, я не мог сказать что-либо лестное, и что если Государыне случалось "невыгодно говорить о ком либо", то я постоянно старался выставить ту сторону, с которой он мог быть "оправдан или, по крайней мере, извинен".
Что касается до Франции, то прежде, чем "несчастье революции сделали это государство предметом всеобщего внимания", случалось, что проходили месяца и годы, в течение коих имя Франции не упоминалось в нашей переписке; пустяки, занимавшие Париж, конечно, не представляли пищи, достойной высокого ума Екатерины II; притом человек, по врожденной склонности проводивший жизнь в уединении, исключительно занятый "августейшим предметом своего поклонения", не был даже в состоянии знать эти пустяки.
Когда Ее Величеству случалось требовать разъяснений о чем либо, то я отвечал с возможною ясностью и обстоятельностью и затем не возвращался более к этому предмету, не быв спрошен вновь.
Я должен отдать министрам Людовика XVI ту справедливость, что присылаемые ко мне курьеры не возбуждали в них подозрений или выражения какого либо беспокойства. Напротив, я до того внушал им доверие, что они постоянно сообщали мне сущность своих переговоров с министрами Императрицы и наставления, посылаемых французским посланникам в Петербурге; но все эти сведения я оставлял для себя одного, не упоминая о них в своей переписке, до того мне казалось важным не путать "министериальный ход" какого бы то ни было дела.
Хотя и редко, тем не менее случалось, что Императрица, считая неудобным обыкновенный министерский порядок сношений, поручала мне дать уразуметь что либо французскому министерству, но в этих случаях имя Императрицы оставалось в стороне и "я возвещал лишь плод личных моих рассуждений", основанных на познании "коренных убеждений" Государыни.
Министры Людовика XVI равным образом заставляли меня довольно часто принимать поручения по таким делам, которые они хотели изъять из общего течения. Я замечал им, что "я, прежде всего русский; что ежели они намерены были говорить неправду, или действовать противно словам своим, то напрасно обращались ко мне, потому что если бы им и удалось внушить мне ложное доверие, то и в таком случае им не удастся ни минуты обмануть Императрицу, относительно настоящих их намерений".
Отдавая Ее Величеству отчет об этих переговорах, я с точностью излагал порядок, в котором все происходило, содержание вопросов и ответов, присовокупляя и личное мое мнение; сообщая мне свой взгляд, Императрица постоянно одобряла мое поведение.
Я должен отдать ту справедливость французскому министерству, что оно никогда меня не обманывало, я помню, что именно в негоциациях с Портой об уступке Тавриды, министерство в точности исполнило все, что было мне объявлено, и что казалось не совсем правдоподобным в то время; своим влиянием французское правительство предотвратило разрыв между двумя Империями.
В особенности с 1780 года всякий пакет Императрицы осязательно показывал мне чувствительное увеличение милости и доверия ко мне; уверенность сохранить их до конца дней начинала проникать в мою душу. Таким образом, возникло "поклонение, которое, поддерживаясь деятельным служением, сделалось для меня в удалении утешением среди несчастья отсутствия".
Под влиянием "обаятельной, магической иллюзии", я достиг до того, что "слил свою жизнь с жизнью Императрицы"; я проводил время "буквально в ее присутствии", я был неразлучен с нею, хотя огромное расстояние отделяло меня от нее. Я бы мог считаться счастливейшим из людей на земле, если бы счастливая судьба прекратила нить жизни в продолжительное время моего благополучия.
В 1786 году Императрица, к крайнему моему смущению, прислала мне орден Св. Владимира 2-го класса и объявила мне милость эту в следующих выражениях: "Посылаю вам статуты ордена Св. Владимира. Прочитав их, вы увидите, что я не могу не послать его вам. Возложите крест на грудь вашу, а звезду на сердце, и да благословит вас Бог".
Вскоре после того, незадолго до Крымского путешествия, Государыня, узнав как-то, что свое двухтысячное жалованье я получаю по вексельному курсу, приказала переводить мне эти деньги на том же основании, как это делалось для лиц русского дипломатического корпуса. Благодеянием этим я пользовался с тех пор постоянно.
Продолжительное ее путешествие нисколько не расстроило ее переписки. Императрица писала мне непрерывно во всю дорогу, со всех остановок, даже во время путешествия по воде. Курьеры прибывали еще аккуратнее, а пакеты были еще объёмистее, чем во время пребывания Государыни в Петербурге.
В 1789 году вспыхнула революция, и счастье мое исчезло, вместе со счастьем Франции.
Императрица скоро разгадала "адский гений" этой революции. Она предвидела и сообщила мне все бедствия, долженствовавшие последовать, если "гидра не будет задавлена при рождении"; узнав событие ночи с 5-го на 6-е октября (здесь "Поход на Версаль"), она почла Французскую монархию погибшею.
Я пришел к этому заключению уже два месяца перед тем, не предвидя ужасных преступлений, обесчестивших и окравивших эту "землю проклятия"; Франция казалась мне "осужденною", после той "пагубной ночи", когда толпа адвокатов и молодых придворных безумцев, прозывавшихся сорванцами (enragés), осмелились, полупьяные, отменить и уничтожить множество прав, существовавших искони.
Стоявшим вблизи от создавшейся "адской машины", невозможно было не видеть угрожающие замыслы тех, кои мечтали "о ниспровержении общественного порядка".
Скоро после гибельного 6-го октября, Императрица, заметив стремительное уничтожение национального кредита и зная, что все мое достояние помещено во Франции, говорила мне: "Я боюсь, что вы в хлопотах; если так, то почему вы ничего не скажете друзьям своим".
Я отвечал: "Хлопот у меня нет с тех пор, как бесчестное собрание три раза ручалось мне французскою честью; я не сомневаюсь в том, что буду обманут. Но когда момент этот настанет, то разве у меня нет всемогущей покровительницы? Я попрошу, из-за насущного хлеба местечко, где-нибудь в Германии, или в Италии, климат коей так благодетелен для стариков.
Там я буду продолжать быть столько же полезен, как прежде, т. е. нисколько, но доживу спокойно, держа иногда речь во имя своей Императрицы и благословляя это августейшее имя".
На это Императрица немедленно отвечала мне: "Место получите когда захотите, но покамест берите из моих денег сколько вам понадобится. Я положила также на ваше имя сумму в московский опекунский совет (здесь Сохранная казна), которою можете располагать; уверяю вас, что если бы я знала в Европе помещение вернее, то отдала бы ему предпочтение".
Правда, что у меня постоянно находились деньги, принадлежавшие Императрице: согласно приказаниям ее, расходовавшиеся то в Италии, то в Германии или Франции, но пользоваться ими, на основании столь неопределённого позволения, было у меня не в обычай.
Ежели сохранились отчеты, постоянно представлявшиеся мною в течение 20 лет, то можно убедиться, что я ни в эту, ни в какую другую эпоху, не воспользовался лично ни полушкою. Что касается капитала, помещённого на мое имя в московский опекунский совет в 1789 году, то я ни от кого о нем не слыхал и между мною и Императрицею никогда боле об этом не было речи.
В этом году я захворал и был не в состоянии выехать из Парижа, но в 1790-1791 гг. я провел лето в Германии и Нидерландах. Там я получал курьеров от Императрицы, не желавшей более посылать их в Париж; оттуда я мог писать ей с большим спокойствием духа. Дела приметно ухудшались, но я заранее решился путешествовать летом, а зимою жить в Париже, доколе в нем будет оставаться русский посланник.
В течение лета 1791 года Ее Величество стала беспокоиться об участи своих бумаг и потребовала от меня "сжечь их без изъяна". Я с грустью высказал ей, до какой степени "эта жертва была выше сил моих". В октябре 1791 года я вернулся в Париж не для того, чтобы "сжечь их, а для того, чтобы вывезти их из Франции".
Конечно, мне хотелось одновременно спасти многие дорогие для меня предметы, но времена были уже до того тяжки, что легко было предвидеть, что при переноске, первый вынесенный из дому узел будет задержан, досмотрен, может быть разграблен на улице, под предлогом "заговора против свободы".
В отделениях и комитетах были уже на меня доносы за усиленную переписку с Императрицею, которую считали "нерасположенною к принципам революции"; я не мог избегнуть последствий ненавистных ко мне чувств иначе, как помощью чрезвычайной осторожности, совершенной "неподвижности".
Я отложил мысль о каком либо передвижении у себя дома и, поручившись Императрице за безопасность ее бумаг, счел строгою обязанностью пожертвовать этому соображению всем остальными.
Вследствие усиленных предосторожностей, мне удалось тайно вывезти из своей квартиры это сокровище, переправить его через французскую границу и скрыть в безопасном месте в Германии.
В феврале 1792 года я покинул Париж, тотчас по выбытии русского посланника, оставив свой дом, бумаги, дела, состояние, всю свою собственность под охраною "хвалёного французского благородства", считая себя достаточно защищенным от народного насилия международным правом, званием посланника и в особенности своим ничтожеством.
С самого начала революции, не одобряя, во многих решительных случаях, поведение Людовика XVI и Марии Антуанетты, Императрица не переставала отзываться мне об их положении с самым трогательным участием.
Я несколько раз говорил Государыне, что если бы это великодушное участие могло сделаться известным Королю и Королеве, то, несомненно, послужило бы им великим утешением, но что в этом отношении я не осмеливался рисковать, так как при множестве окружавших их шпионов и предателей, прикидывавшихся преданными, чтобы тем "вернее обмануть", достаточно было ошибиться в выборе лица, чтобы "вместо утешения навлечь большое горе и весьма существенные беды".
Мне показалось, однако, что Императрице угодно было, чтобы Королева знала об участии, приемлемом в ее положении, и незадолго до моего отъезда представился к тому "счастливый" случай.
Лет около 20-ти я состоял в дружбе с лицом, долго игравшим роль при одном из Германских дворов, смежных с Францией. Человек этот не имел недостатка в решительности (entregent). Он ежегодно приезжал на несколько месяцев во Францию повидаться с друзьями, поддержать связи свои в Версале с Королевой, с министрами.
С 6-го октября 1789 года, с того времени, как Король и все семейство были узниками в Париже, мой приятель изредка видел несчастную Королеву тайком, в комнате одной из ее горничных, когда ей удавалось обмануть бдительность наблюдавших за нею, что удавалось не всегда.
Перед самым возвращением в Германию, лицо это навестило меня и, простившись с Королевою накануне, долго говорило мне о печальном ее положении. "Она была бы весьма тронута, если бы знала в какой степени это положение занимает Императрицу", сказал я. Слушавший меня выразил сожаление, что "не знал этого накануне".
Незадолго до моего отъезда, человек этот снова вернулся в Париж, пришел на свидание с Королевою, которая, проливая слезы о том, что "ее покидает ее брат Император Леопольд, с большою чувствительностью упомянула о поведении Императрицы относительно Франции".
Тогда мой приятель сказал ей, что "один из его друзей постоянно получает самые трогательные в этом отношении доказательства". Когда он назвал меня, то Королева доверила ему, что "сестра ее, этот ангел, принцесса Елизавета, имела со мною свидание, продолжавшееся час времени, и выразила желание видеть меня частным образом".
Но под конец она отказалась от этой мысли, говоря, что сделать это невозможно, не рискуя скомпрометировать и ее и меня.
Вместо того она поручила "осведомиться расположен ли я доверить ей эти драгоценные отрывки". Три ночи я провел за извлечением из двух с половиною годовой своей переписки, всего" касавшегося лично Короля и Королевы", откидывая все, относившееся до революции и до преступных виновников несчастия Франции.
Пакет этот я передал присланному ко мне от Королевы, пользовавшемуся крайним ее доверием. Он вернулся ко мне на следующий день сообщить, что "Король и Королева сохранять мне вечную благодарность за это сообщение; что если я соглашусь, то Король берется хранить этот пакет под своим кличем и что он отвечает мне за них во всяком случай". Я согласился на все.
Вскоре я уехал. По приезде в Брюссель, я донес Императрице "обо всем происшедшем"; я узнал также, что Король и Королева писали ей. Что касается безопасности этих бумаг, то несчастный Монарх сдержал слово; по крайней мере, ни во время, ни после его катастрофы, об этих отрывках никогда не было речи.
Другие публикации:
- От искреннего сердца желаю, чтоб несчастья Франции окончились (Из писем Екатерины II к барону Ф. М. Гримму)
- Конец нынешнего столетия не предоставляет гениальных людей (Из писем Екатерины II к барону Ф. М. Гримму)