Окончание "Исторической записки о происхождении и последствиях моей преданности Императрице Екатерине II, до кончины Ее Величества" барона Фридриха Мельхиора Гримма
Начало 1793, этого пагубного года было ознаменовано самым ужаснейшим из цареубийств (здесь смерть на гильотине Марии Антуанетты). По прошествии нескольких месяцев, меня уведомили из Франции, что парижский департамент наложил "печати на мой дом".
Через 6 месяцев, около осени, в то время, когда гнуснейшее преступление - убийство королевы, - было присоединено к убийству короля, в одно утро пришли ко мне, бывшему в продолжении 18-ти лет иностранным дипломатическим лицом, аккредитованным при Людовике XVI, граждане.
Без всяких формальностей "эти граждане" сделали обыск в моем доме, сняли печати и захватили всё, извещая при этом моих людей, что "я объявлен эмигрантом".
Я прожил во Франции 45 лет моей жизни; я поместил в ней, с полнейшим доверием, всё свое состояние, и не владел ни одним су вне ее пределов. Завладев моими капиталами, всеми моими доходами, в пользу республики, было отдано еще приказание, "под опасением смертной казни, всем, у которых могло быть что-нибудь от меня, объявить о том, немедля и выдать властям, учрежденным для моего ограбления".
Все те, с которыми я сохранил некоторые сношения во Франции, сообщали мне косвенными путями, что "одного письма, адресованного к ним от меня будет неминуемо стоить им головы". С этого времени, я и одной строчки не писал во Францию.
Из моего дома выгнали прислугу, которую я там оставил. Была удержана только главная управительница, Антуанетта Марш, и то, для того, чтобы "давать все требуемые от нее показания". Положение ее было тем опаснее, что, будучи занята в доме лишь "подробностями по хозяйству", она не знала нисколько о моих делах и не могла давать в них никакого отчета, - а это было уже "капитальным преступлением" в то ужасное время.
Она могла выпутаться из этой опасности только донеся на меня "как на чудовище, замышляющее при русской Императрице (Екатерина II) против республики", и даже быть за это вознагражденной; но все эти внушения на нее нисколько не действовали.
Постоянно предостерегаемая, что она "рискует своей жизнью, не отвечая им", она переносила эту пытку 3 недели, с требованием правды, со смелостью и неустрашимостью, не свойственной ее полу, против неправедных поступков в отношении меня.
Самые "кроткие из этих грабителей" предупреждали её, что "такие речи ее доведут до эшафота"; ей ставили даже в преступление ее имя, принадлежавшее также самой несчастной из королев, и я приписываю чуду, что она избегла эшафота.
Все мое движимое имущество: платье, белье, мебель красного дерева, большей частью с фабрики Нейвида, всякого рода запасы, посуда, картины, статуи, драгоценный вещи, между которыми было большое количество золотых медальонов, последовательно полученных от Императрицы; библиотека, собираемая во всю мою жизнь, всю мою переписку, мои рукописи, много бумаг, которые друзья мои сложили у меня и которые не принадлежали мне, - все было расхищено и перенесено куда, мне неизвестно, или продано с публичного торга или выкрадено теми, которые были приготовлены к этому грабежу.
Всякий из этих грабителей имел право присвоить себе, то, чем желал завладеть. Вот таким то способом я потерял в несколько дней плоды всей разумно проведенной жизни, всё свое имущество и был обобран догола, как только что родившийся на свет и если бы они могли отнять также у меня и благотворения Ее Величества (2000 р.), я был бы вынужден просить милостыню.
Самым тягостным было для меня то, что некоторые из моих друзей в Германии, пожелавшие, до революции, поместить часть своего состояния во французские фонды, и доверяя, также как и я, "в неприкосновенность моего звания", просили меня поместить их капиталы, вместе с моими, под моим именем, дабы избегнуть всех затруднительных для отсутствующих формальностей.
Они соделались также включенными со мной в опалу, и республиканская честность, недовольная тем, что ограбила меня, сделала из меня еще и банкрота. Императрица узнала об "этой республиканской операции" около конца 1793 года; Ее Величество считала себя главной причиной этой катастрофы.
Истина же не дозволяла мне не признаться в этом Государыне; но с этой точки зрения бедствия мои казались заслугой к славе. Без сомнения, малозначущий посланник герцога Саксен-Гота не мог бы привлечь на себя внимание и возбудить алчное желание разбойников, управлявших Францией; но "человек известный, удостоенный быть в прямой переписке с Императрицею в продолжение стольких лет", не мог не быть им подозрителен.
Из всех держав, соединившихся против чудовищного правления Франции, самая отдаленная казалась им самою опасной, и ее то они ненавидели более всех. Решаясь на это насилие против меня, они надеялись найти тут же, чем бы могли и оправдать себя, перехватив переписку или скандалезно аристократическую или "злоумышляющую против французской свободы".
Бешенство их достигло высшей степени, когда, кроме портретов Императрицы и Императорской фамилии, они не нашли у меня ни одной строчки от Ее Величества ко мне, также и от меня адресованных к ее августейшей особе.
В первом припадке бешенства портреты были разрезаны и разорваны в куски, а их обманутая надежда, как это часто бывает, вместо того, чтобы успокоить, раздражила их до крайности против меня.
Доказательством тому, что они не злоумышляли против поверенного Саксонского двора, было то, что до моего разграбления, во время и после оного, и в продолжение всего "ужасного царствования Робеспьера", жилище графа де Сальмура (Кристиан), поверенного по делам курфюрста, оставалось не тронутым, между тем, как войска его повелителя (Фридрих Август I) сражались против республиканцев всякий день на Рейне, а что еще хуже, отличались в сражениях с ними.
Печатей у него не прикладывали; дом его, прислуга, которую он там оставил, вещи его, все было тщательно сберегаемо. Каждую неделю он получал известия от своего поверенного по делам и отвечал ему, не стесняясь. Безопасность эта не могла иначе как увеличиваться в течение двух лет.
Еще более замечательный случай представляется с графом де Мерси Аржанто, посланником Венского двора во Франции, который накупил там значительные земли и построил в Париже великолепный отель, для своего жилища. Кроме того, он имел огромное состояние, из которого, по всем вероятиям, большая часть была помещена во Франции, так как он, подобно мне рассчитывал покончить в ней свою жизнь.
Во время самой кровопролитной войны и всяких скандалезных оскорблений, расточаемых Австрийскому двору, ничего из собственности его посланника не тронули, и, как меня уверяли, после его смерти, не только ничто не было конфисковано, но дозволили отчуждение его наследства и без затруднений допустили переноску и вывоз его вещей.
Тотчас, по получении известий о моем бедствии, Императрица прислала мне в начале 1794 года по почте, в одном из ее писем, вексель в 20 т. рублей, уведомляя меня, что "надо поторопиться устроиться хозяйством, а что в течение года, она вышлет мне еще 50 т. рублей на покупку или дома в Вене, или имения по близости этой столицы, или в какой угодно, по моему выбору, стране".
В то же время Ея Величество именно запретила говорить кому бы то ни было об этом благодеянии, и я, не без крайнего прискорбия, подчинился этому приказанию.
С первого же покушения республиканцев перейти Рейн в 1795 г., Ее Величество, предвидя необходимость какого-нибудь внезапного для меня перемещения, озабочивалась "на счет своей переписки со мною".
В ней возродилась снова несчастная мысль, опасение за нашу корреспонденцию, но она не требовала, на что имела полное право, но дружески советовала мне сжечь всю ее переписку, на случай, какого либо непредвиденного происшествия, в столь обильное, на непредвиденные происшествия, время.
Я воспротивился, также как и прежде, этой мысли, столь пагубной интересам моего сердца. Я уведомил Ее Величество обо всех мерах предосторожности, принимаемых мною, для охранения своего сокровища от всяких случайностей, в течение моей жизни, и для доставления его ей неприкосновенным, в случае моей смерти.
Я присовокупил, что даже и тогда, когда переписка эта не будет уже принадлежать ни ей, ни мне, я предполагал оставить ее по завещанию Его Высочеству Великому Князю Александру Павловичу, с условием "не вскрывать и не рассматривать ранее 10-ти лет после моего погребения, на том основании, что всякий памятник освящается лишь временем".
Императрица, с добротой ей свойственной, и к которой она меня прочила, отвечала мне: "Ну хорошо, так как вы очень дорожите вашим сокровищем, то и храните его и не будем более говорить об этом".
Я утешал себя, что тайна, хранимая столь свято в продолжение 20-ти лет, немало способствовала этому благосклонному решению.
В конце 1795 года мне прислали из Парижа "что-то вроде корзины", с несколькими кусками кисеи и тремя парами кружевных нарукавников, с приложением счета, в котором эти куски кисеи были означены. Я, к крайнему удивлению узнал по этому счету, что корзина эта представляет все мое состояние, которое я имел во Франции, которое республика у меня похитила, и которое она мне возвращает обратно. Ничто более не могло походить на выходку Скапена. Вот ключ этой странной загадки.
В царствование сурового Робеспьера, то, что называлось тогда правительством (немного прежде или после моего разграбления во имя народа), в одном из его неистовых припадков, наложило секвестр, на имущества всех иностранцев, поселившихся во Франции. После падения этого изверга, постановление это, ни самое жестокое, ни самое ужасное из ста или тысячи существующих других, было отменено.
Вследствие этого, было объявлено о снятии секвестра и возвращении отнятых имуществ законным их владельцам. Снятие это случилось в то время, когда ассигнация в 100 ливров стоила от 7 и 8 до 15 и даже до 18 су. Ассигнациями подобной ценности республика расплачивалась с поселившимися во Франции иностранцами, которых она ограбила. Жителей Парижа охватило всеобщее бешеное увлечение превратить свои ассигнации в товары; уплачивая за них баснословно преувеличенными ценами.
Но что я имел общего со всем этим? Закон, изданный за или против иностранцев, поселившихся во Франции, до меня ни в каком случае не касался. Я никогда не владел ни одним вершком земли; я не был иностранцем, поселившимся во Франции и не подчинялся ее полиции; я был иностранным дипломатическим поверенным, жительствующим во Франции под защитой народного права.
Возвращать мне, таким способом, и в отсутствие мое, конфискованные мои капиталы, было также незаконно, как и завладеть ими перед тем.
Как бы то ни было, загадка эта осталась по сегодня неразгаданною, а за неимением сообщений - неразрешенною.
Тем не менее, верно, что все капиталы, которые я поместил либо в акциях заемной кассы, либо в акциях Индейской компании, присвоенные республикой, были мне возвращены, не знаю, властями ли, чьим либо настоянием, посредством нескольких кусков кисеи и трех пар кружевных нарукавников.
Я не знаю, по какому случаю событие это было доведено до сведения Императрицы. Ее Величество спросила меня, "правда ли, что мне возвратили 60 т. ливров моего имущества тремя парами нарукавников?". Я отвечал, что "Ее Величество обманули, что мои три пары нарукавников стоили мне не 60 т. а 90 т. ливров, и что это неверное донесение было новым доказательством, как трудно правде проникнуть до трона".
Наконец столь желаемый 1796 год наступил. Он должен был покончить мои долгие и тяжкие беспокойства. Так и сбылось: год этот переполнил чашу бедствий моих и всех меня окружающих.
Поддерживаемый надеждою достигнуть в скором времени цели (здесь Гримм, с семейством графа Бейль, должен было вернуться в Россию), я не дозволял себе более возмущать Императрицу скучными подробностями моих бедствий; но в самом начале года, я поспешил испросить последнего приказания ее, касательно "путешествия моего каравана в обетованную землю, под надзором его патриарха".
Пакет мой, к несчастью, оставался на столе моем, потому что, ни в январе, ни в феврале, мне не присылали курьера, и когда, наконец, в марте ко мне прибыли, три, один за другим, пакеты от Ее Величества, они застали меня тяжко больными я должен был бороться с болезнью целых два месяца.
Предуведомленная о моей болезни, к которой она была приготовлена моим молчанием и замедлением ее курьеров, Императрица известила меня, что неблагоразумно, находясь в том состоянии, от которого я только что освободился, думать предпринимать такое чрезмерное путешествие, чтобы приехать осенью в такой суровый климат, и что, прежде всего, надо позаботиться о восстановлении моего здоровья и затем ехать на воды в Карлсбад, а потом увидим, что делать.
Несмотря на сопротивление Императрицы моему путешествию, я просил позволения ее сесть с маленькой своей колонией на корабль в Любеке и прибыть уже морем к убежищу нашего спасения; я заметил, Ея Величеству, что если она соблаговолит тотчас же ответить мне, то я могу иметь ее приказание не позже июля, прибыть в Любек и даже быть в море еще до конца этого месяца, и что таким образом уменьшатся во многом затруднения путешествия.
Ответ пришел вовремя; но Ее Величество отвечала мне: как можете вы думать о морском путешествии после того, как вы, в продолжение всей вашей болезни, страдали рвотою и в такое время года, когда наши военные суда входят в гавани, для предохранения от сильных бурь? Она кончила тем, что благосклонно увещевала меня покориться обстоятельствам и советовала мне принять необходимые попечения о моем здоровья, чтобы быть в состоянии предпринять путешествие мое будущею весною с полною безопасностью.
Надо же было покориться этому приговору. К довершению несчастья, я получил приговор этот в то время, когда французские республиканцы сделали, с большим успехом, новое вторжение в Германию, и находились с их опустошительными армиями в 12 лье от Готы. Надо было со всею поспешностью укладываться, и быть день и ночь наготове с моим караваном, чтобы бежать при первой тревоге.
Едва узнала Императрица о взятии Франкфурта и его последствиях, она, не сказав мне ничего, послала просить принца Ангальт-Бернбургского предложить мне убежище, и этот принц пригласил меня со всевозможною вежливостью поселиться у него.
Решение о моем путешествии в Россию, которое предварительно откладывалось, было предшествуемо и сопровождаемо двумя посылками, состоявшими каждая из 10 т. рублей, о которых банкиры уведомили меня, по приказу Императорского кабинета без всяких пояснений. Я снова спрашивал о том Ее Величество и она отвечала мне каждый раз, что это из тех денег, которые она мне должна и что она очень хорошо знает, что говорит.
Наконец, путешествие мое также как и моего печального каравана было окончательно отложено до весны 1797 года; утром же 16-го сентября (1796 г.) прибыло ко мне от Императрицы три пакета, которыми положение мое изменялось самым непредвиденным образом.
В 1-ом своем письме от 5-го августа, отправленным по почте, Ее Величество уведомила меня, что "она отдала приказ отыскать мне дом в Петербурге, который мог бы принять меня со всем моим караваном в следующем году: так как, присовокупила Ее Величество, вы, должно быть привыкли жить с этим семейством, то должны быть уверены, что мысль разлучать вас с ним, не могла прийти мне в голову".
2-ое письмо, тоже прибывшее по почте, было от 13 августа. Это не было письмо, но нечто вроде бюллетеня, в 3-4 пунктах, писанного собственноручно Императрицей: первой новостью, что "я назначен на Гамбургский пост, вместо покойного г-на Гросса"; второй, что графы Гага и Ваза (здесь король Швеции Густав IV Адольф и его дядя, регент Карл Зюдерманландский, прибыли в Петербург в 1796 году инкогнито) прибудут сегодня вечером в Петербург"; бюллетень кончался следующим: "Говорят, что вас ждут другие неожиданности; чтобы испытать их нужно только жить".
Первое мое размышление, касательно первого пункта этого бюллетеня, было естественно такое, что решение Ея Величества о поручении мне сей должности, было принято ею вдруг и внезапно, так как 8 дней до бюллетеня, она нисколько об этом не думала.
Я не окончил еще чтения этих двух писем, как увидел входящего ко мне курьера от Ее Величества, который передал мне сначала один пакет от неё, а затем другой из Коллегии иностранных дел, заключавшие в себе инструкции, мои кредитивные грамоты и все документы, относившиеся до Гамбургского поста, так что мне оставалось только ехать и вступить в управление.
Преисполненный этого справедливого доверия, я бы тотчас отправился к месту моего назначения, если бы мне не предстояла необходимость поездки в Лейпциг по делам службы Ее Величества, и если бы все доходившие до меня известия из Гамбурга, не свидетельствовали не только о трудности, но даже и о совершенной невозможности найти там какой либо приют и убежище, и о высоких, свыше всякого вероятия, ценах помещения в тамошних гостиницах.
Наконец, я решился послать туда смышлёного человека, чтобы осмотреть на месте возможность пристроиться в остающихся помещениях, и узнал несколько дней тому назад, что он удержал за мною квартиру чрезвычайно дорогую, дом совершенно недостаточный для помещения всех нас, и который между тем я не мог иначе получить, как купив в тоже время более чем на 400 луидоров мебели, которой дом этот был уже наполнен, хотя между ними не имелось самых необходимых вещей.
Я получил из Гамбурга много поздравлений об устройстве этого дела, которое находили если не очень выгодным, то и не самым плохим.
Я был еще занят этим затруднительным устройством, когда пришло самое роковое известие, поразившее меня с быстротой молнии. Из всех несчастий, только возможность этого не представлялась никогда моему воображению. Родившись в последней четверти 1723 года и будучи, следовательно, 5-ю с половиной лет старше, мог ли я опасаться пережить ту, для которой одной я жил столь долгое время?
Напротив, все мысли мои сосредоточивались на близкой моей кончине, как на счастливом отдыхе после долгого странствования, из которого три четверти были так счастливы, что если б я скончался вовремя, меня могли бы считать в числе людей самых счастливых; последняя же столь жестоко тягостная четверть, должна была покончиться смертельным ударом, встретившим меня совершенно беззащитным.
Когда 11 (22) ноября я получил от моей бессмертной покровительницы последнее письмо, написанное 20 (31) октября, т. е. 17 дней до кончины, ее не было уже более в живых.
Известие о смерти Императрицы, полученное мною несколько дней спустя, погрузило меня в скорбь, которая меня, конечно, свела бы в могилу, если б Император (Павел I) не удостоил "призвать меня к жизни". Получив известие, что через 6 дней после восшествия на престол, Его Императорское Величество утвердил меня в моей должности, я в чувстве умиления и благодарности, тронутый до глубины моего сердца, возвратился снова к жизни и в то же время пролил первые слезы о моей утрате.
Среди моего несчастья участь моя была бы завидной, если бы Император удостоил также бросить взгляд сострадания на семейство, так постоянно покровительствуемое Императрицей и, за всем тем, оставленное в настоящее время без всяких средств. Если б он удостоил видеть в нем наследство, переданное незабвенною его матерью его благотворительности и дал бы этому семейству то убежище, тот клочок земли, который был предметом моих последних просьб!
Освободившись тогда от бремени, которым угнетено сердце мое, я бы благословлял небо, присудившее меня к вечному горю и покончил бы дни в сладком и глубоком чувстве благодарности к августейшему сыну моей незабвенной покровительницы.
Гота, 17 (28) февраля 1797 г.
Другие публикации:
"Императрица" никогда не исчезала в наших беседах (Барон Фридрих Мельхиор Гримм. "Историческая записка о происхождении и последствиях моей преданности Императрице Екатерине II, до кончины Ее Величества")
В 1789 году вспыхнула революция, и счастье мое исчезло (Барон Фридрих Мельхиор Гримм. "Историческая записка о происхождении и последствиях моей преданности Императрице Екатерине II, до кончины Ее Величества")