(пер. с фр.)
Клод Карломан Рюльер, молодым человеком, был с 1760 года, т. е. еще в царствование Елизаветы Петровны, секретарём при французском посланнике в Петербурге, бароне Бретейле (Луи Огюст де).
Великое событие, возведшее на русский престол Екатерину II, породило всякого рода толки во всей Европе, и рассказы о нем возвратившегося во Францию Рюльера возбудили такое любопытство в парижском обществе, что он составил из них целое сочинение, которое начало распространяться, но только в списках, так как напечатать его французское правительство сочло неудобным, и Рюльер обязался не издавать свою книгу в свет, пока жива императрица Екатерина (наследники его исполнили его обязательство, и книга вышла уже в царствование Павла Петровича).
Она оставалась единственным связным сочинением о воцарении Екатерины, и неверные, на лету схваченные ее показания вошли в словари.
Людовик XVI был однолеток с нашим Павлом Петровичем. Он написал свои примечания на сочинение Рюльера, когда был уже королем (т. е. после 1774 года). Некто Сулави списал их со своеручной рукописи короля и послал к государственному канцлеру графу А. Р. Воронцову, для поднесения императору Александру Павловичу в 1803 году.
Рюльер (стр. 1-я рукописи): "Я видел эту принцессу, спасшуюся бегством из дворца, чтоб в тот же день заставить своего мужа уступить ей престол".
Людовик XVI: "Сочинение г-на де Рюльера представляет собою собрание анекдотов, настолько баснословных и противоречивых, что заслуживает скорее название исторического романа, чем мемуаров. Истину эту легко доказать нижеследующими замечаниями и фактами.
Нет сомнения, что в текущем столетии при русском дворе свершались великие преступления. Желают предать их гласности. Прекрасно. Но при этом стремятся усилить их интерес, обвиняя в этих преступлениях исключительно только коронованных особ, тогда как в перевороте (1762), о котором идет речь, несравненно справедливее было бы приписать роковую развязку стечению обстоятельств и случайностей, чем предвзятому намерению монарха.
Вина Петра III заключается в предоставлении слишком большой самостоятельности своей супруге и в недостаточном наблюдении за образовавшейся вокруг нее партией честолюбцев, а вина Императрицы в недостатке снисхождения к супругу. Выходя из этих двух положений, при которых каждый из супругов заслуживает порицание, оба они были доведены фаворитами и льстецами до крайней степени опасности, из которой не было другого исхода, кроме страшного преступления. И ответственность за все преступления падает исключительно на их окружающих.
Как ни любопытен я был следить за ходом этих событий, мне до сих пор ничего иного не удалось в этом усмотреть, а г-н Рюльер осмеливается утверждать, что "он видел".
Рюльер (стр. 4): "Отец ее, владетельный князь маленького государства и генерал на службе прусского короля, обитал в крепости, где она воспитывалась среди ухаживаний гарнизонных офицеров".
Людовик XVI: "Автору этой злобной грубости также мало известна обстановка частной жизни и дворов владетельных монархов маленьких немецких государств, как и изящество французского языка и правила справедливости при изложении исторических событий.
Мало найдется читателей, которые прочтут без отвращения такого рода заявление, столь бездоказательное, сколь малоинтересное в историческом смысле, выраженное притом таким грубым и лаконическим слогом, как тот, которым пишет г-н де Рюльер.
Казалось бы, что когда речь идет об обвинении монарха в деяниях, не имеющих никакого исторического значения, писатель, по крайней мере, обязан освещать факты определенно и доказать, что они происходили в действительности. Накопление их в чрезмерном количестве и в общих выражениях бездельно и безосновательно оскорбляет невинность, сдержанность и часто самую добродетель.
Екатерина поддалась искушениям страсти только после своего замужества, и сам автор сознаётся в том, что девицей она была в этом отношении чрезвычайно сдержана".
Рюльер (стр. 22): "Воспитанный в отвращении к рабству, в любви к равенству, в страсти к героизму, он крепко привязался к этим благородным идеям; но в любви его к великому была мелочность, и гений его расточался в пустяках".
Людовик XVI: " Вот уж, если я не ошибаюсь, вполне непонятные слова! "Мелочность в любви к великому" есть бессмысленная игра слов. Это антитеза, с несовместимыми противоположностями.
Вот метода писателей исторических романов, жертвующих плану и цели задуманного ими сочинения репутацией монарха, какими бы достоинствами и добродетелями он ни обладал. Государь, по их мнению, нелеп или глуп, если он не окружает себя постоянною представительностью или если он от природы любит простоту.
Как бы он ни поступал, он всегда будет подвергаться издевательству романистов. Если природа одарила государей влечением к великому, г-н Рюльер их упрекнет в мелочности. Перо автора обоюдоострый кинжал, и портрет добродетельного Петра III есть недостойная карикатура".
Рюльер (стр. 3): "Великая княгиня замышляла о передаче короны сыну своему, чтоб быть регентшей. Проект мудрый и вполне согласовавшийся с законами этой империи; но, чтоб привести его в исполнение, надо было, чтоб сама Елизавета отстранила от престола своего племянника".
Людовик XVI: "Ничего подобного не замышляла великая княгиня. Во время царствования Елизаветы, против проекта регентства было сильное, дорогое русскому народу, деятельное и предусмотрительное министерство.
Елизавета любила Петра, как собственного сына. Она все сделала, чтоб он ей наследовал. По крайней мере, этому служат доказательством все документы тогдашнего времени, и Франция относилась к этому доброжелательно: ей было приятно знать, чего можно ждать от двора, склонного к революциям и в котором ей не хотелось видеть орудие своих врагов.
В то время за великой княгиней наблюдали с двух сторон: со стороны русского двора и со стороны друзей её мужа. Как и при всех дворах, не обошлось и тут без ядовитых подстрекательств от интриганов, действовавших из-за личных выгод и особенно усердно под конец царствования Елизаветы.
Но великая княгиня была тогда далека от мысли о переворотах. Г-н де Рюльер не только измышляет романические проекты, но и позволяете себе относить их в несоответствующее время".
Рюльер (стр. 32): "Оставался последний способ по смерти императрицы Елизаветы: подложное завещание, способ в истории монархов не беспримерный. Но в то время, как готовили эту интригу, переворот в общеевропейских делах, лишил великую княгиню одного из её друзей, стоявшего во главе этого предприятия, великого канцлера Бестужева (Алексей Петрович)".
Людовик XVI: "Нет ни малейшего следа такого проекта в переписке тогдашнего времени и, хотя идея эта более подходит к свойствам ума и характера Екатерины, в предположениях и данных, на которые рассчитывала и которые обдумывала Франция, нет ничего подобного.
Нас уведомили бы об этом проекте, если б он существовал. Послам нашим было приказано его предузнавать, ибо подобный проект был противен нашим видам на наследие Петра Великого. Если большинству Европейских держав было выгодно поддерживать беспорядки при русском дворе по поводу престолонаследия, наш интерес заключался в том, чтоб в России утвердилась прочная династия, с которой нам можно было бы поддерживать дружеские отношения.
Мы не должны забывать то, чтоб мы сделали для освобождения России (?) от чужеземного ига и от опасности, возведением на престол потомства Петра I, даже и тогда, когда сама Россия про это забыла".
Рюльер (стр. 34): "Прежде чем привести в исполнение свой великий замысел, она сделала еще одну попытку (в день смерти Елизаветы, 5-го января 1762 года) захватить власть более мягким способом. По её наущению, министры, духовник, любимец и слуги старались внушить умиравшей императрице мысль примирить великого князя с его супругой".
Людовик XVI: "Вы тут видите новый факт и новые истины, доказывающие, что в то время великая княгиня еще боялась своего супруга, желала его умилостивить, мечтала жить с ним в добром согласии и уверить в этом весь двор.
Это доказывает, что тот и другой дошли уже, во взаимных своих отношениях, до тяжёлого и опасного положения, грозившего переворотом при дворе, где вельможи так искусны в составлении заговоров и так безнаказанно умеют их подготовлять и приводить в исполнение, постепенно доводя монарха до тяжёлого, изобилующего западнями положения, с кровавыми исходами".
Рюльер (стр. 37): "Петр III начал свое царствование указом, в котором он, с самовластием самодержца, даровал русскому дворянству права свободного народа, как будто права народа могут зависеть от подобных уступок. Указ этот возбудил такой восторг, что тщеславная нация предложила воздвигнуть ему памятник, вылитый из чистого золота".
Людовик XVI: "Вы видите теперь каково положение коронованных лиц. Когда они воздерживаются от поблажек свобод, они тираны; когда же они ей способствуют, г-н де Рюльер и ему подобные оспаривают у них на это право. А в ожидании дальнейшего, вот неопровержимое доказательство добрых намерений императора, которые, если даже он по слабости характера и не мог привести в исполнение, тем не менее, признаются его врагами, как доказательство его великодушия.
Это тот самый монарх, которого впоследствии все покинули, двор, вельможи, народ, чтоб стремиться на помощь к его супруге и украсить её торжество, забывая чем обязаны они августейшей крови Петра 1-го, их героя, их отца, их благодетеля и без которого они все еще стояли бы на одном уровне татарами.
Какой урок для государей, а также и для народов!".
Рюльер (стр. 47): "С той минуты, как Миних одолел Бирона, заняв его место, они встретились в первый раз в веселой и шумной толпе, окружавшей Петра III. Император их позвал, стал их уговаривать помириться и выпить вместе; но, когда оставив их вдвоем, он сам удалился, бывшие враги, пристально посмотрев друг на друга и не дотрагиваясь до стаканов наполненных вином, повернулись спиной друг к другу".
Людовик XVI: "Анекдот этот доказывает, как невозмутим был новый император среди бешеных партий, раздиравших его двор и не перестававших его волновать. Это доказывает, что он был достоин царствовать. Анекдот этот напоминает доброго Массийона (Жан-Батист), обедающего за одним столом с яростнейшими "жанзенистами" и "молинистами", играя с ними, в то время, когда они стремились истребить друг друга".
Рюльер (стр. 59): "Все государства начинали опасаться, чтоб Фридрих II, воспользовавшись фанатическою преданностью своего поклонника, не усилил бы свою армию сотнею тысяч русских воинов, и в ожидании такого события, Европе грозила революция".
Людовик XVI: "Политически познания г-на де Рюльера здесь ошибочны. Европа, напротив того, с восхищением ждала, чтоб Петр III ринулся на помощь Пруссии, которую Франция с Австрией довели до изнеможения и которую спасли от лютейшего несчастья чудо и дружественная опора Императора. Для России было также выгодно, как и для нас теперь, чтоб Пруссия и Австрия не сливались в одно государство.
Европе было желательно, чтоб Россия спасла Пруссию от истребления соединенными силами двух великих держав. Усилившись прусскими владениями, Австрия получала возможность померяться могуществом с Россией, когда мир был водворен, благодаря дружественному содействию Петра III, что доказывает, что государь этот был хороший политик".
Рюльер (стр. 62): "Петр III относился с удивительною благосклонностью к послу Фридриха II. Он хотел, чтоб этот посол воспользовался всеми молодыми женщинами его двора перед отъездом на войну. Он их с ними запирал и становился с обнаженной саблей у двери. Однажды он сказал великому канцлеру, который явившись с докладом, застал его в этом положении: "передайте то, что вы видите принцу Георгу, чтоб он знал, что я воин".
Людовик XVI: "Уже одно это доказывает, что г-н де Рюльер, решившись сочинить интересный роман, воспользовался рассказами всех злодеев того времени, стремящихся оправдать содеянные ими злодеяния, посредством двусмысленных анекдотов, принимаемых на веру и на счет монарха, добрые качества которого потомство со временем оценит по справедливости".
Рюльер (стр. 66): "Петр III намеревался освободить от заточения несчастного Ивана (Антоновича) и признать его наследником престола. С этою целью он приказал перевезти его в ближайшую к Петербургу крепость и навестил его. Он вызвал из-за границы графа Салтыкова"...
Людовик XVI: "С тех пор, как пишут историю, я не запомню такой нелепости, как сочинение г-на де Рюльера. Петр III был далек от совершенства, но он не способен был на такую пошлую угодливость чужестранному агенту. Благоговение его перед Фридрихом было часто чрезмерно, но чувство это было основано на таких важных государственных причинах, что супруга его, которая была проницательнее Елизаветы, по воцарении своем последовала в иностранной политике примеру своего мужа".
Рюльер (стр. 98): "Императрица приказала передать иностранным дворам, с которыми её супруг разорвал союз, что она возмущается этим коварством и вместе с тем она принимала меры, чтоб испрашивать у этих дворов деньги, в которых она начинала ощущать надобность. Иностранные послы, особенно французский, барон де Бретейль, привыкший уже много лет руководить умами этой страны, ревностно следил за настоящим кризисом общих дел, чтоб ставить преграды к осуществлению проектов враждебных их государям.
Поспешно воспользовались они для этой цели заговором и, невзирая на предписание их дворов воздерживаться от большего участия в этом движении, каждый из них с деятельностью и с успехом, способствовал к предоставлению Императрице всех своих приверженцев. Министры же, партии императора действовали в противном смысле.
Капитан гвардии Пассек бросился к ногам императрицы, умоляя ее "дозволить ему захватить императора среди белого дня, во главе его гвардии".
Людовик XVI: "Я знаю, что Францию обвиняли в содействии к перевороту в Санкт-Петербурге. Я знаю, что говорили, будто бы Франция и Венский двор подготовили роковое событие...
Принимая живейшее участие в этом деле, я допрашивал по этому поводу многих сведущих лиц, а в особенности двух министров покойного короля (Людовик XV), присутствовавших в Совете, когда в нем обсуждались "русские дела", и оба они, не подготовленные к моим вопросам, отвечали мне, что "покойный король решил не вмешиваться в то, что происходило в России и предоставить это дело естественному своему течению".
"Прусский король очень ловкий человек, - прибавил король, - и я не сомневаюсь в том, что, предвидя торжество императрицы, он уже успел подготовить какое-нибудь доказательство своей к ней дружбы; но нам простительно сомневаться в благодарности Екатерины после неблагодарности, оказанной нам Елизаветою при таких же обстоятельствах, и мы будем рассчитывать на Англию, с которой русские связаны столькими интересами, а, следовательно, и с прусским королем.
Будем также рассчитывать на дружбу между двумя умными головами, когда мы имеем в Петре III монарха, не обладающего характером и предприимчивостью и спасение которого зависит от услуг и добрых советов его друзей".
Вот в чем заключалось желание покойного короля, столь плохо исполненное министром, находившимся тогда во главе иностранных дел и который был более сведущ, чем король о намерениях обеих императриц.
Трудно было бы проследить действия министра, не оставившего по себе следа; но ему хотелось усилить союз против Фридриха II и ослабить союз России с Пруссией, могущий восстановить против нас торжествующую и жаждущую мира Англию. Чтоб достичь этой цели, он втайне интриговал против Петра III в пользу Екатерины, потому что первый был заклятым другом Фридриха; а впоследствии, он, опять-таки втайне от короля, действовал против Екатерины, потому что она не входила в интересы союза 1757 года, как это и предвидел король.
Но уважение мое к памяти короля обязывает меня засвидетельствовать, что он не принимал ни малейшего участи в заговорах 1762-го года".
Рюльер (стр. 185): "Солдаты были изумлены тем, что они сделали. Им казалось, что только колдовством можно было их заставить свергнуть с престола внука Петра Великого, чтоб посадить на его место немку.
Большая часть из них действовала без размышления, слепо следуя примеру других, и каждый из них, очнувшись от удовольствия располагать престолом, и вернувшись в свое подлое состояние, ничего кроме угрызений совести не ощутил".
Людовик XVI: "Такова была судьба нации, в которой Петр Великий, невзирая на свою гениальность, уничтожил закон преемственного престолонаследия, чтоб заменить его произволом царствующего монарха.
Привыкнув с давних пор к управлению иностранных принцев, кровь Петра Великого утратила для России свою цену и когда эта кровь, в лице Петра III, снова была на престоле, народ не придал ей значение.
К тому же, так как и император и супруга его поддались течению, вместо того, чтоб им управлять, оба супруга, вельможи и само войско изумлялось, узнавая о готовившемся перевороте и до чего они дошли. Но переворот этот был так мало подготовлен и предусмотрен обоими супругами, что при его развязке мы видим, что императрица желает только быть регентшей, а Петр, накануне своего падения, пытается сблизиться с нею, в полной уверенности, что она согласна с ним примириться.
Можно ли после этого удивляться, что армия пришла в изумление перед тем, что она свершила, когда сами венценосцы заблуждались на счет своих собственных намерений? Опасение страданий и позора, внушенное ей окружающими, возвело великую княгиню на трон. Неосторожность и недальновидность свергли с него законного владельца, а страх перед заслуженной карой ускорил развязку".
Примечание П. И. Бартенева
"Конечно, французский король не мог понять, что воцарение Екатерины было делом воли народа, выраженной лучшими его представителями, во главе с духовенством. Оно, кроме того, было схоже с воцарением Михаила Фёдоровича (1613): тогда освобождались от поляков, в 1762 году от голштинцев".
Другие публикации:
- Местечко, называемое Ропша, очень уединенное и очень приятное (Из "Памятника моему самолюбию" (императрицы Екатерины II). Пометки на полях книг (рассеять скуку и неправду, 1781)
- Сочинение это, принадлежащее некоему г-ну Кастере, наполнено анахронизмами и выдумками (Из записок графа Матвея Александровича Дмитриева-Мамонова)