Фигуры исчезли, как только они сделали шаг вперёд. Не испарились — именно исчезли, будто никогда не были. Туман не рассеивался, а уплотнялся, и воздух стал вязким, как вода, в которую погружаешься с головой.
— Они были похожи... — начал Артём, но замолчал.
— На кого? — спросил Никита, не сбавляя шага.
— Не знаю, — пожал плечами Артём. — Но было чувство... будто я должен был их узнать. Будто видел раньше. Или чувствовал.
Никита кивнул, ничего не говоря.
— Слава богу, хоть не одному мне это показалось. А то я уж думал, крыша едет. Ты видел, как они смотрели? Как будто ждали чего-то. Или кого-то. Или нас, — Артём усмехнулся, но быстро замолчал, когда Никита не ответил.
— Тебе вообще не страшно, Ник? Ты всё идёшь, как робот. Ни удивления, ни слов. Ты вообще не устал? Ты хоть понимаешь, что это всё ненормально? — голос Артёма становился выше. — Я, может, сейчас сплю? Или нас траванули чем?
— Тише, — сказал Никита. — Считай шаги.
Они продолжали идти, и дорога под ногами начала менять ритм. То твёрдая, то вязкая, то будто бы сыпучая, как гравий. Но при этом звук шагов оставался одинаковым. Глухой. Ровный. И это пугало. Слишком ровный. Словно кто-то или что-то копировало их шаги — но с задержкой в половину дыхания.
Где-то слева шелест. Как будто кто-то шёл параллельно. Потом — справа. Затем — прямо за ними. Они ускорились. Но звук не отставал. Казалось, что мир сам шагал с ними, подстраиваясь, будто знал, куда они идут.
А потом стало темнеть. Не привычно — с небом, закатом и сумерками, а как будто кто-то поворачивал регулятор яркости. Всё тускнело. Контуры деревьев расплывались. Тени удлинялись, хотя солнца не было.
— У меня ощущение, что нас... снимают. Как в театре. Как будто кто-то за кулисами стоит и ждёт, когда мы лажанёмся, — прошептал Артём. — Мне вообще это не нравится. Знаешь, у меня в животе всё сжалось. А у тебя?
— У меня молчит. Значит, идём туда, куда нужно.
И чем тусклее становился мир — тем громче становились звуки. Скрипы. Хриплое дыхание. Дребезжание, как будто кто-то тянул по бетону ржавую цепь.
— Я слышу... музыку, — сказал Артём вдруг.
— Какую?
— Старую. Из приёмника. Как у деда на даче. — Он прислушался. — Вальс. Но... он замедляется. Как будто танцует кто-то, кто давно мёртв.
И правда, вдалеке раздавались ноты, искажённые, будто сквозь воду или старую плёнку. Они усиливались, пока не стали почти различимыми. А потом внезапно обрубились. В одно мгновение, словно кто-то резко выключил звук. Только в голове всё ещё звенела последняя нота.
— Нам туда, — Никита показал на поворот, — или ты хочешь дальше идти по кругу?
Артём остановился, уставился на него.
— Подожди. Ты слишком уверенно ведёшь. Ты знаешь, куда мы идём, да?
— Я просто иду.
— Не ври, Ник. Я тебя знаю. Ты всегда был молчаливый, но не такой. Ты всё время глядишь, как будто ждёшь чего-то. Как будто уже видел это место. — Артём подошёл ближе. — Что ты не договариваешь?
Никита помолчал, потом глухо ответил:
— Если скажу — ты испугаешься.
— Хуже уже некуда. Говори.
— Это место... я был здесь. Или... думал, что был. Но тогда — я ушёл один. А сейчас — нас двое.
Артём побледнел.
— Это... типа твой шанс?
Никита кивнул.
— Тогда не молчи. Я должен знать. Чтобы не повторить твои ошибки.
Никита посмотрел на него долго, с каким-то усталым сожалением. Будто бы хотел объяснить, но знал — словами не передать.
— Это место... оно собирает тех, кто что-то не успел. Не сказал. Не услышал. Оно не наказывает — оно ждёт, когда ты сам всё поймёшь. Но цена — тишина. Тут нельзя просто жить. Надо слушать. Себя, других, тени прошлого.
— А ты?
— Я когда-то промолчал. Когда нельзя было молчать. Это повторяется. Пока не сделаешь выбор.
— Что за выбор?
— Услышать. Понять. Сделать. Или остаться навсегда, одному, в тишине.
Они свернули. И дорога вдруг стала иной. Плитка, выложенная в виде спирали. По краям — высокие фонари. Все погасшие, но один — впереди — мигал. Словно звал.
Артём пошёл первым. Ветер шевелил волосы. На сердце было ощущение, будто он приближается к чему-то знакомому. И пугающему. Как будто в глубине памяти что-то дёргалось, бормотало, скреблось. Как когти по внутренней стороне черепа.
Фонарь мигнул ещё раз. И погас.
Когда они подошли к месту, где он стоял, под ним лежала кассета. Подписанная. Артёминым почерком. «Для неё. Прости».
Он не помнил, как писал это. Но знал, что это — его. Пальцы задрожали. Он не хотел брать её, но рука сама потянулась.
— Я не хочу... — выдохнул он. — Я не хочу вспоминать, если это оно.
— Тогда не бери. Но если не возьмёшь — останемся. Здесь. Навсегда. — Голос Никиты был тихим, но твёрдым. — Это дорога из прошлого. Но она не отпустит, пока ты не посмотришь ей в лицо.
Ветер донёс шорох — голос. Женский. Нежный. Плачущий:
— Почему ты тогда ничего не сказал?.. Почему?.. Я ждала...
Артём схватил кассету. Фонари загорелись. Один за другим. Как при свете сцены. И в этот момент они поняли — это спектакль. Для них. Про них.
— Мы не просто идём. Мы возвращаемся. К началу. Только вопрос — к чьему? — прошептал Никита.
И где-то далеко, в самом сердце тумана, затрещал старый проигрыватель. Началась плёнка. И первый голос, шепчущий из глубины:
— Ты обещал...
И шаги. Чужие, не их.
Их окружал туман, но теперь он сгущался, становился живым. В нём шевелилось что-то. Как будто фигуры — неясные, зыбкие — вырастали из воздуха. Они не приближались, просто появлялись. Молчаливые, как дым. Как память, которую боишься вспомнить. Призрачные силуэты, чьи движения напоминали шаги, но в такт чужому ритму. Один — наклонённый, с ломаной походкой. Другой — в платье, с перекошенным лицом. Третий — просто тень, без формы, но со взглядом, который чувствовался спиной.
Артём попятился.
— Они… они были тут всё время?
— Или это мы дошли до их части дороги, — ответил Никита.
А потом — скрип металла. Как будто кто-то открывал очень старую дверь. Шаги стали громче. И с каждым из них в воздухе появлялось что-то — запах пепла. Жжёной бумаги. Детского пластика.
Никита медленно оглянулся через плечо. Лицо его побелело.
— Там кто-то идёт.
— Мы не одни?
— Нет. И, возможно, — никогда не были.