— Надо как-то прослушать кассету, иначе нас не пустят дальше. — Никита говорил уверенно, но в голосе проскальзывал страх.
Артём взглянул на товарища и хотел скептично хмыкнуть "где я тебе возьму раритет для кассет", но в этот момент под мигающим фонарём показался старый магнитофон, потрескавшийся, с облупившимися кнопками. Аппарат работал — шипел, мигал лампочками. Сначала это показалось абсурдом, но на этой дороге всё было абсурдом.
Артем не стал ничего говорить, он вставил кассету, и тусклая лампочка замигала в такт биению его сердца. Зашипело, как дыхание чудовища, заиграл замедленный вальс, и за ним голос: родной, любимый, теперь невозможный.
— Артём… ответь, пожалуйста… мне очень страшно…
Он замер. Мир вокруг пропал. Только этот голос. Голос девушки, с которой они провели самый лучший год в жизни. С которой бегали по ночному городу под дождём, задыхались от смеха на пустых улицах. Вместе загадывали маршруты на карте: Камчатка, Байкал, крохотный домик на берегу Балтики — «и пусть у нас там будет собака и маленькая кофейня». Они придумывали имена для детей, спорили, кто будет менять подгузники. Её голос будил его по утрам, а смех оставался в голове на целый день. Он любил, как она щурится, когда улыбается, и как стучит ногтями по чашке, если волнуется.
А потом — тест с двумя полосками. Он помнит тот вечер почти по кадрам: белый свет в ванной, её заплаканное, но счастливое лицо, как она прижимает тест к груди, повторяя «мы сможем, я знаю». А он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё падает в чёрную яму. Вместо радости — паника. Он видел не дом с собакой, а свои долги, холодные глаза родителей, неуверенность в работе. Словно вся их прекрасная сказка рухнула в один миг. И вместо «я с тобой» он сказал «я перезвоню» и сбежал, хотя знал, что делает хуже всего.
Он не взял трубку той ночью. Ни в первый звонок, ни в десятый. Ему казалось, если он не ответит — ситуация как-то рассосётся, мир вернётся в точку, где всё было просто. Он лежал на кровати, зажимал телефон в ладонях и боялся нажать кнопку «ответить», потому что не знал, что сказать. Он слышал, как сердце грохочет в ушах, а в голове вертелось только одно: «Я не готов. Я не справлюсь. Я не хочу всё это рушить — но и не хочу этого сейчас».
Он боялся даже взглянуть на экран, где светилось её имя. Он не хотел слышать слёзы в её голосе. Потому что тогда пришлось бы признать, что он её подвёл. Что он слабый. Что он не тот человек, за которого себя выдавал.
И вот теперь, в гнилом тумане этой заброшенной дороги, он слышал каждый её вздох, каждый срывающийся шёпот. И каждое слово било в сердце, как молотком: «Артём… ответь… я боюсь… пожалуйста…»
Он хотел закричать, что сожалеет. Что в ту ночь у него не хватило сил, но сейчас — готов. Готов был бы отдать всё, лишь бы услышать её снова, лишь бы успеть сказать то самое «я рядом».
Но теперь на плёнке звучали её последние слова: дрожащий голос, полный отчаяния и одиночества. В каждом «пожалуйста» звучало эхо той ночи. С каждым шёпотом его холод пробирал до костей, а вина распухала в груди, как яд.
Никита стоял рядом и просто наблюдал. Никакие слова не могли помочь сейчас Артему, это его личный ад, его надо или прожить, или остаться в нем навсегда.
Вокруг туман сгущался и начинал шевелиться. В нём проступали лица — тени страхов и вины. Они тянулись к Артему, шептали «Трус», «Молчун», «Предатель». Их становилось всё больше, они кружили, как стая, готовая сомкнуться. Артём упал на колени, зажмурился, обхватил голову руками, но спрятаться от самого себя он не мог... Из груди вырвался крик, который переходил в звериный вой, но это не могло разогнать страхи и тени прошлого.
Продолжение следует...