Окончание воспоминаний Василия Борисовича Бланка (здесь внук архитектора Карла Ивановича Бланка)
На даче мы пробыли до глубокой осени, а когда получили известие от приезжавших кавасов, что холера в Бейруте значительно ослабела, вернулись в город. Вечера я все проводил у князя Дондукова (?) и возвращался домой только ночевать.
В конце ноября этого года приехал из Петербурга Базили (Константин Михайлович), и я с грустью простился с князем, с которым мы прожили вместе более года. По отъезде князя я скоро подал прошение о трехмесячном отпуске в Россию, и до получения его собрался съездить в Иерусалим сухим путем, чтобы побывать в святых местах.
В Николин день, 6-го декабря 1849 года, я отстоял обедню в полной парадной форме вместе с Базили в церкви митрополии, вернувшись домой переоделся в дорожное платье и выехал из Бейрута.
Первый мой ночлег был в городе Торе. У нашего консула-араба застал празднование царского тезоименитства; было несколько арабов в гостях, и когда я явился, то они все выпили за мое здоровье, поздравляя меня "с торжественным днём ангела императора нашего Николая 1-го".
Переночевав, я отправился далее, в Сидон. Выезжая из Тора, мы ехали мимо великолепного апельсинового сада, огороженного каменной оградой, около которой симметрично росли кипарисовые деревья; а между ними били фонтаны, выливающиеся из медных пастей львов, в приделанные под ними каменные резервуары.
Проехав сад, я простился с консулом и по ровной дороге по берегу моря добрался до Сидона еще засветло. Там опять я остановился ночевать у православного араба, и когда поднялся на плоскую крышу дома, то со всех сторон на крышах увидел много любопытных, вышедших поглядеть на проезжего русского.
Из Сидона дорога началась хуже, да еще полил дождь; здесь я нагнал нескольких католических монахов, ехавших, также как и я, в Сан-Жан д’Акр (древняя Птоломаида). Вскоре мы въехали в город, где расстались с монахами; они направились в католический монастырь, а я в греческий. Отсюда выехали мы рано утром в Назарет. Этот небольшой городок стоит в котловине, улицы немощеные и грязные.
Я поехал в монастырь. Игумен повел меня в церковь, уверяя, что "она выстроена на том месте, где жила Пресвятая Дева Мария, Которая ниспослала им колодезь близ самой церкви", очень красивой, и богомольцев бывает там очень много.
Пришел туда к нам настоятель католического монастыря и пригласил меня побывать в их церкви, и я с ним отправился. Она отделана гораздо красивее нашей. Он повел меня вниз, где под алтарем указал мне на обитель Святой Девы Марии; пол был там земляной, с плохо побеленными стенами, на стене висел крест распятого Спасителя.
На другой день я рано встал. Ночлег предстоял в городе Никлузе, последней станции до Иерусалима. Слегка отдохнув в поле на полдороге, приехал я в Никлуз засветло. Город этот резко отличается от всех городов Турции; тут попадаешь в какой-то дикий край; лица у всех встречных озлобленные, не видно было естественного любопытства, как в прочих городах, жителей, желающих взглянуть на чужестранца.
Уличные мальчишки, отголосок настроения старших, с наглостью бросались под лошадей с криком "френни куку камеруку" (слова эти остались у меня в памяти и до сих пор; они ни на каком языке ничего не значат, только выражают беснование диких). Сколько их ни отгонял кавас, они забегали с другой стороны и не давали нам покоя, так что я рад был добраться до ночлега, где и заперся от них, поужинал взятой с собой провизией и лег спать, чтобы засветло доехать до Иерусалима.
С утра погода изменилась, пошел дождь. На полдороге останавливаться в поле было немыслимо, дождь усиливался, и я очень обрадовался, когда увидел невдалеке какую-то хату с проделанной наверху дырой, из которой валил дым; следовательно, я мог надеяться не только позавтракать, но и просушить платье и согреться. Посреди хаты был разведен большой огонь, дым от которого, хотя и уходил в проделанную дыру, но расстилался внутри и разъедал глаза до слез; несмотря на это неудобство, я был рад, что мог согреться.
Хозяева, мужчины и женщины, с открытыми лицами, сидели кругом огня; но когда я вошел, они раздвинулись и пригласили меня сесть между ними. Я велел подать сумку с провизией, достал водку, вино, сыр; мальчишки, тут вертевшиеся, с любопытством меня осматривали, и когда я бросил срезанную корку сыра, то бросились поднимать, а один, успевший схватить ее, попробовал и, выплюнув сказал: "сабун (мыло) ест"; и все смотрели на меня как на "человека питающегося мылом".
Я угостил двух стариков, уступивших мне место, водкой; они охотно выпили, но от "закуски мылом" отказались. Отдохнув, я поехал далее. Дождь вскоре полил еще сильнее. Мы ехали лесом почти всю дорогу, вплоть до Иерусалима.
По въезде в город, кавас привез меня прямо к парадному подъезду патриарха, так как, тут же была квартира "на случай приезда консула". Мы отворили входные двери и увидели наместника и множество монахов, под руки провожавших какого-то почтенного старичка; я догадался, что это был патриарх, и кавас мой поспешил сообщить мне, что "это блаженнейший Кирилл".
Я сбросил кавасу на руки мокрую шинель и подошел к патриарху под благословение. Кавас сейчас же сообщил и монахам про меня. Его блаженство благословил меня и велел эконому, чтобы тот немедленно проводил меня в квартиру русского консула, подал мне самовар и чай и дал бы надеть его патриаршую шубу, пока не высохнет платье.
Мне же, смеясь, он сказал: "я вас временно посвящаю в монахи и прощаюсь с вами до скорого свидания".
Отец-эконом послал одного монаха ставить самовар, другого за шубой патриарха, и сам проводил меня в квартиру консула. Шуба оказалась очень теплой, я сбросил все мокрое и приятно согрелся. Самовар очень скоро подали, заварили чай; я пригласил эконома со мной напиться, он с удовольствием согласился и спросил: "не я ли одолжил патриарха, вытребовав присланные ему в Бейрут тюки, и распорядился тотчас же доставить его блаженству?".
И на мой ответ, что "это сделал я", он сказал, что "патриарх мне был очень признателен и будет теперь рад лично познакомиться и поблагодарить".
За чаем отец-эконом от имени патриарха спросил у меня, какой стол я пожелаю иметь, постный или скоромный; я предпочел постный, так как собрался этим постом отговеть в Иерусалиме. Вошел отец-дьякон, приветствовал меня по-русски и сказал, что патриарх поручил ему быть при мне в качестве переводчика. Сопровождая приезжих русских богомольцев, он научился говорить по-русски.
Он рассказал, что "здесь есть и русский священник со студентом из семинарии, и он сейчас же пригласит его ко мне, если только он не служит всенощной в нашей русской церкви". Я поблагодарил за сведение и сказал, что завтра попрошу его, после визита к патриарху, проводить меня в собор осмотреть все места страдания Спасителя, а потом пойдем к русскому священнику.
Отец-эконом простился со мной, сказав, что "он сейчас велит мне принести поужинать". Отец-дьякон говорили довольно порядочно по-русски; я очень был рад иметь его спутником по святыми местам. На другой день он пришел очень рано (я только что встал с постели) и сказал мне, что "к патриарху можно хоть сейчас идти, он всегда рано встает, и вероятно уже за чаем", и я одевшись отправился в покои патриарха.
Блаженный Кирилл принял меня очень радушно, расспрашивал, хорошо ли я отдохнул с дороги и просил без церемоний спрашивать у дьякона все, чего пожелаю, что он остается в полном моем распоряжении во все время пребывания моего в Иерусалиме, очень обрадовался, что я собираюсь отговеть у них, и сказал, что "в день моего причащения будет сам служить обедню и причастит меня".
Патриарх благодарил меня за вырученные мной тюки из таможни и говорил, что если бы не русское посольство, то им было бы очень трудно жить. Получив вторичное его благословение, я отправился с дьяконом в храм. Когда отворили наружные двери храма, то в дверях сидело несколько турок, куривших табак; это были караульные при храме. Затем дьякон отворил следующую дверь, и мы вошли в большую комнату, в противоположном конце которой лежала на небольшом возвышении плащаница, на которую, по снятия со креста, Спаситель были возложен учениками Своими и увит пеленою на погребение.
Место это было у самой Голгофы, где Он был снят с креста. Над плащаницей висели лампады всех христианских церквей. Затем мы поднялись на Голгофу. С лестницы вошли в длинный коридор, где несколько ниш имели каждая, на задней стене своей, изображение того страдания, какое Он где перенес, где били Его по ланитам, где надевали на Него терновый венец, где Он стоял перед Пилатом.
Из коридора мы вошли в большую круглую и очень высокую залу, где, посередине, над гробом Господним была сооружена часовня с куполом и крестом наверху.
У входа в часовню по обе стороны стояли паникадила, самые высокие у стены часовни, а далее, постепенно, ниже и ниже. Вход был в низенькую дверь, в круглую комнату; прямо против двери была отсеченная колонна, с которой "Ангел возвестил о воскресении Спасителя". Сзади этой колонны была другая дверь, еще ниже той, в которую мы вошли.
Дверка эта ввела нас в длинную продолговатую комнатку, где на правой стороне в углублении был гроб Господень, означенный двумя мраморными плитами, нижней и верхней. Первая покрывала гроб, а на верхней - расставлено много образов, и перед ними неугасимая лампада, в которой монахи обязаны постоянно поддерживать огонь, днем и ночью.
По рассказам сопровождавшего меня дьякона, чин служения в Светлое Христово Воскресенье происходит так.
Патриарх, сопровождаемый по бокам консулами русским и греческим, с пуком свечей незажженных, по выносе плащаницы, идет в часовню; за ним следует митрополит Петры Аравийской, а за ним все духовенство и монахи. Последние становятся в первой круглой комнате по стенам, от первой входной двери до второй, - по обе стороны. Митрополит, обойдя колонну, остается у входа во вторую дверь.
Патриарх, сопровождаемый консулами, входит к гробу Господню и, помолившись у гроба со словами "Христос аписти" (Христос воскресе), подходит с зажженными уже свечами к дверке и передает свечи стоящему тут митрополиту Петры Аравийской, который, с пением "Христос анисти", поднимает свечи выше отсеченной колонны, и все духовенство, стоящее кругом стен, ему подпевает, и тогда патриарх выходит из часовни, за ним все духовенство, в находящуюся напротив Греческую церковь, и митрополит раздает народу зажжённые свечи.
Церковь Греческая, как выше сказано, прямо против часовни на высоте Голгофы. Против алтаря стоит высокий крест, на месте распятия Христова; возле креста золотая задвижка, отодвинув которую, можно видеть, треснувшие камни в последнюю минуту, когда Спаситель на кресте испускал дух.
По выходе из храма мы с дьяконом отправились к русскому священнику. Он очень рад был видеть русского. Помещение у него отличное; тут же живет и студент духовной семинарии, псаломщик. Священник проводил меня в Русскую церковь, где он всегда служит. Церковь невелика, но чрезвычайно красиво отделана. Узнав, что я собираюсь в монастырь св. Саввы и оттуда в Вифлеем, он вызвался мне туда сопутствовать со своим псаломщиком.
От него мы отправились в кельи бывших в то время в Иерусалиме русских богомольцев. В одной из них две русские мещанки уговорили меня "напиться у них чаю" и рассказали мне, как они бежали из Неаполя от страстей, которыми там были напуганы.
Народ взбунтовался, крик, гвалт, шум по всему городу, наконец началась и перестрелка; они заперлись в своем номере и только молили Бога унести их поскорее оттуда живыми и, благодаря Бога, успели бежать на корабль и отплыли в Яффу. Мещанки уверяли, что не могут еще опомниться от страху, который вынесли там. Потом я прошел к дряхлой старушке. Она тотчас же начала мне жаловаться на патриарха, что он отвел ей такую сырую комнату, что она стала в ней слепнуть и глохнуть.
Я спросил у нее, сколько ей лет? Она отвечала, что до 90 считала, а потом потеряла счет. В комнате ее сырости я не нашел; но чтобы успокоить старуху, обещал переговорить о ней с патриархом, и она осталась очень довольна. Богомольцев было много; я всех их посетил, и многие говорили мне, что ходят в Русскую церковь петь.
В назначенный день мы отправились верхами с русским священником и его псаломщиком в монастырь св. Саввы. По выезде из Иерусалима священник обратил мое внимание на памятник Авессалома, на пригородном кладбище, мимо которого не проходит не один еврей, не бросив в этот памятник камень, и действительно, мне пришлось скоро в этом удостовериться, так как евреев в Иерусалиме очень много, и двое или трое при мне бросали в памятник камнями.
Затем проехали мы село Скудельничье, которое по преимуществу состояло из груды камней разрушенных зданий; цельных домов было очень мало. Здесь, по преданию, Иуда за 30 сребреников продал Спасителя, и здесь же по близости, мучимый совестью, повесился.
Дороги в Палестине вообще несравненно лучше сирийских, и потому мы могли свободно ехать довольно крупной рысью.
Вскоре я услышал сильный колокольный звон; в Турции я давно отвык его слышать. Священник объяснил, что "это вероятно в монастыре св. Саввы увидели нас; они всегда встречают приезжих колокольным звоном". Слова его подтвердились, через четверть часа вышел из ворот монах, отворил ворота, и когда мы к ним подъехали, то он по-русски проговорил:
- Милости просим! Добро пожаловать!
- Как, однако, вы хорошо научились говорить по-русски, - сказал я ему.
- Еще бы на родном языке, да не уметь говорить, - отвечал он, - ведь, нас на 9 человек монахов, - 6 человек русских; год тому назад и настоятель был русский, а теперь грек. Мы вам и чаек приготовили; знаем, что русские любят.
Вышел другой монах, с тем же приветом: "милости просим, уж самоварчик закипел". Они нас ввели в свою келью, очень просторную, из двух больших комнат.
В первой стол уже был накрыт, и на нем кипел большой самовар. Монахи обратились к священнику за благословением, и, получив его, мы все уселись кругом стола.
Я спросил наших хозяев, не скучают ли они по России, и не проявляется ли у них желание вернуться на родину?
- Чего нам скучать? - отвечал один из них, - мы ветераны 1812 года, а когда были в неметчине, там было хорошо. Не правда ли, приятель? - обратился он к своему сожителю. Там, что твое, то мое; вот это житье, в России же не смей трогать чужое. Какое же это житье! Нет, здесь, пожалуй, лучше, чем в России, - заключил он.
Наш генеральный консул Базили имел обыкновение за какой-либо проступок простолюдина-богомольца отсылать в монастырь св. Саввы на покаяние. Ознакомившись с коммунистическим образом мыслей местных монахов, я по возвращении в Бейрут передал консулу образ суждения этих богомольцев. Он благодарил меня за эти сведения; но подвигавшаяся тогда туча Крымской войны все изменила, и были ли впоследствии приняты меры не отсылать провинившихся к коммунистам учиться уму-разуму, я не знаю.
Священник разлил нам чай, и я, свернув себе папироску, охотно за него принялся; но неугомонный мой наставник ушел в другую комнату, принес оттуда записки какие-то и, положив их передо мной, сказал: - Вот, ваше благородие, почитайте-ка что писал наш покойный архимандрит. Я прочел: "не мечите бисера перед свиньями", - а кто же свиньи, как не те, что курят табак.
Я расхохотался и говорю ему, что "их архимандрит был из староверов": но священник не выдержал и стал объяснять строптивому монаху всю непристойность его поведения. Старик сконфузился.
Да я что же? - пробормотал он, - я ведь только дал прочесть их благородию мысли нашего покойного архимандрита, а они тотчас догадались, что он был старовер; а в былое время, в полку, и я это зелье любил, теперь вот отвык; а ты, ваше благородие, не сердись на меня, глупого старика. Я успокоил его, что "нисколько не сержусь и, может быть, к старости, так же как и он, брошу это зелье".
После этого старик стал за мной очень ухаживать и просил "не брезгать их угощением и еще чайку с ним выпить; а потом, я тебе, ваше благородие, все, что у нас есть, покажу; ознакомишься, как мы здесь живем".
Напившись чаю, мы со священником отправились к архимандриту. Тот принял нас очень радушно и уговорил остаться обедать чем Бог послал, но сказал, что вот их беда, что хлеба часто не бывает.
Это нас удивило. - Неужели вам не присылают хлеба из Иерусалима? - спросили мы. "Как не присылать, частенько присылают, да мы то редко его получаем, разве что удастся тайком провезти, а то бедуины, как увидят, что нам хлеб везут, бросятся на нас, да все и отберут, да нас же еще поколотят; не смей сопротивляться".
- Да вы бы жаловались, - сказал я.
- Кому жаловаться? Турки сами их боятся и платят им за то, чтобы они нас и богомольцев не обижали; а им все мало. Скверный народ! Вот взгляните на нашу церковь, ничего ценного иметь не может: сейчас нагрянут и все отберут.
Действительно церковь их, выбитая в горе, как и все их кельи, была хотя и прилична, но ценных украшений в ней не было: образа без окладов, подсвечники оловянные, Евангелие в простом кожаном переплете, а ризы из кусочков разных материй, на которых нашиты из материи же кресты. К обеду нам подали разные маринованные овощи, вареные овощи и хлеб. Из церкви повели нас в библиотеку, которая огромна. По большей частью вся рукописная, на всевозможных восточных языках.
Священник жаловался на англичан, которые тайком вырывали листы из книг, чтобы поместить их у себя в музее.
После обеда мы с священником отправились ходить по двору и увидели в каменных горах много вытесанных окон и балконов каменных висячих и, найдя вытесанную из камня лестницу, поднялись по ней, вошли в пробитую дверь, и там оказались комнаты, вытесанные в горе с лавами из камня же. Выйдя на балкон, увидели мы там монаха, который вытесывал из камня кресты, образки и формы для просфор. Я купил некоторые из этих вещей у него. За воротами почва не так камениста, и там сделаны грядки, засеянные разными овощами.
Показали нам также смоковницу, проклятую Спасителем за бесплодность; она была почти вся сухая, только кое-где виднелись свежие листики.
Переночевав в монастыре на каменных диванах, на другой день провожаемые чуть не всеми монахами, поехал я по дороге в Вифлеем. Там отыскали мы соборного священника. Он нас ввел в собор, где стены мозаичные, но мозаика во многих местах вылуплена или сама отвалилась. Соборный иерей болгарин, но говорит немного по-русски.
Он нам говорил, что надо бы поправить церковь, но христиане одни другим мешают: каждый хочет, чтобы ему одному разрешили исправление, а общими силами не хотят согласиться. Католики через своих консулов хлопочут, чтобы им одним было предоставлено это право, и чтобы собор был признан католическим, и если бы не русские, то грекам давно пришлось бы уступить. Армяне имеют вес в Турции, так как одни почти банкирами в Турции.
Из собора он нас провел в маленькую церковь на самом месте рождения Спасителя, где возле алтаря была вделана в пол греческая золотая звезда. Ее украли, и начались требования католиков, армян, протестантов и греков, чтобы им дали одним право возобновить звезду на том месте, где она руководила волхвов и остановилась, чтобы указать место рождения Спасителя.
Кончилось тем, что "никому не позволили ее возобновлять". В нашем генеральном консульстве шли долго пререкания с католиками, которые требовали, чтобы "греческая одежда на престоле снималась, когда служили католики, так как они считают за грех надевать на себя одежду схизматиков греков", и было решено, что им позволили класть доску на престол сверх одежды греческой, так они и делали.
Думал я еще съездить на Иордан; но наш священник отговорил меня, так как "следовало внести крупную сумму бедуинам, чтобы они нас проводили туда и обратно, иначе по дороге они ограбят, а сопротивляющихся им убьют, а потому туда ездят раз или два в год, заплатив сообща известную сумму".
В Иерусалим мы вернулись, когда турки собирались запирать ворота. Побывав в церкви, где покоилась Богоматерь и на Илионской горе, где показывают камень, где напечатлена нога Спасителя и с которой Он вознесся на небо, я приступил к говению. Я ходил молиться в русскую церковь, где служил наш священник и пели наши богомольцы. После службы я постоянно заходил к священнику, который рассказывал мне о распрях в Иерусалиме между христианами. Исповедоваться я пошел к митрополиту Петры Аравийской.
Он не отпустил меня без чая, и мы долго с ним беседовали. Он рассказывал про бедность его митрополии. "Слава Богу, помогают нам Татьяна Борисовна Потемкина да Фролов-Багреев (Александр Алексеевич?), и вот мы к ним письмо заготовили; не возьметесь ли вы им передать?". Я просил его написать адрес и запечатать.
После исповеди, я отправился к Гробу Господню, где должен был оставаться в келье ночевать, так как с вечера храм запирается, и только утром его отворяют.
Игумен Святоградского монастыря пригласил меня к себе, и я, просидев у него в компании монахов довольно долго, отправился в отведенную мне келью. Окошко из моей кельи выходило на Голгофу, и крест Голгофский приходился у самого моего окошка. Заснуть я не мог, будучи полон разнородных впечатлений. В 12 ч. ночи, услышав благовест в Голгофской церкви и одевшись, я вновь отправился в церковь; служили по-гречески, я ничего не понимал, носовое пение просто навело на меня дремоту, так что я вернулся к себе и, не раздеваясь, улегся спать.
Меня разбудили на рассвете, и, оправившись, я пошел опять в церковь. Пришел патриарх, и началась обедня. Пока он не служил и сидел на своем престоле, я, по обычаю, принятому во время служения патриаршего, стоял возле него. Службы греческой, хотя я и не понимал, но по сходству с русской мог следить за ней. Когда патриарх подходил к алтарю, я шел за ним. Чрезвычайно оригинально было, что, так как было воскресенье, то служба шла в Католической и Армянской церквах одновременно, и звуки пения греческого перемешивались с католическим органом и со стуком в медные тарелки армян.
Причастившись у патриарха Св. Тайн, я отправился домой. Когда я сидел за чаем, пришел отец-дьякон и принес мне в благословение от патриарха лист отпущения грехов, настоящих, прошедших и будущих, перламутровую раковину с изображением Воскресения Христова, много разных четок, кипарисных образков и елей в пузырьке от Гроба Господня. Он объявил при этом, что через час патриарх сам будет ко мне благословить меня.
В Бейрут я вернулся по знакомой уже дороге через Сидон и Тир. На австрийском пароходе Ллойда я поехал в Константинополь: но в Смирне мы должны были выдержать двухнедельный карантин. По выпуске из карантина я провёл два дня в Смирне, был у нашего генерального консула Иванова, у товарища Лазовского и у греческого митрополита, который оставил меня у себя обедать.
В Смирне я получил письмо из Дарданелл от товарища Якубовского, в котором он "убедительно просил меня заехать к нему погостить, и обещался выехать за мной на баркасе"; потому на пароходе я расспросил капитана, как устроить мне остановку в Дарданеллах. Он успокоил меня, сказав, что "это очень легко сделать, и выдал мне удостоверение, что плата за проезд на пароходе с меня получена в Бейруте до Константинополя, и с каким 6ы пароходом я ни пожелал ехать, чтобы меня везли по этому удостоверению"; о багаже не нужно беспокоиться: он будет отдан в таможне.
Успокоившись относительно заезда к Якубовскому, я на палубе выжидал появления баркаса, и действительно почти одновременно, как пароход остановился против Дарданелл, так и баркас с Якубовским подъехал к пароходу. Я тотчас вместе с ним спустился, и мы поехали в Дарданеллы. Мы оба были рады провести несколько дней вместе. Я ему рассказал подробно, как приятно проводил время в Адрианополе, и какая наоборот была скука в Бейруте, при натянутости и этикете между консулами, посещавшими друг друга только по приглашению.
Вечером мы с ним отправились к нашему консулу Фонтону (Антон Антонович). Вечер этот напомнил мне Адрианополь: общее радушие, никакого стеснения, не то, что в Бейруте, где нужно было в обществе обдумывать каждое слово, чтобы оно не было истолковано неблагоприятно. В Константинополе я остановился опять в том же доме посольства, где познакомился с русским капиталом, который пригласил меня "ехать на его пароходе в Одессу".
На пути туда я познакомился с русскими Бибиковом и Дерибасом, и мы сговорились "двухнедельный карантин в Одессе провести вместе, чтобы не было скучно наше заключение": карантин быль столь строг, что сообщение между пассажирами разных пароходов не допускалось, как в Смирне. Нам отвели большую комнату с передней, пищу выставляли снаружи на выступ, который мы повертывали сами к себе; но требовать "за свои деньги из города все чего бы мы ни захотели мы имели полное право".
В таком заключении нам предстояло провести всю Страстную и Святую до самой Субботы. Время мы проводили нескучно. Бибиков возвращался из Рима, Дерибас с острова Мальты, я из Иерусалима, и многое имели мы передать друг другу. Библиотека была в полном нашем распоряжении. К Светлому дню мы заказали пасху, кулич, яйца и разговелись вместе после заутрени. Наконец настал желанный день нашею выезда. Погода была очень плохая, мокрый снег валил хлопьями, и холод был порядочный.
С Дерибасом мы простились в Одессе, где он жил на Дерибасовской улице, прозванной так в память его предка; с Бибиковым же условились ехать вместе, хотя в разных экипажах до места разлуки: ему на Рязань, мне на Воронеж.
Дорога от снега с дождем была не проезжаема, и на следующей же станции Бибиков поехал на вольных, а я взял почтовых, и на полдороге мои кони стали. Пришлось их кормить; но тут притащился возок Бибикова. Он разместил свои вещи на империале, а меня взял с собой до следующей станции; после этого мы с Бибиковым расстались.
Наконец я добрался до дому, где меня ждала бумага из Петербурга, в которой мне "предлагалось, в виду предстоявшей войны с Турцией, не возвращаться в Турцию и по окончании моего отпуска ехать в Петербург". Я подал в отставку.
Тем кончились мои странствования. С того времени, безвыездно поселившись в деревне, я занимался хозяйством и службой по выборам.