Продолжение воспоминаний Василия Борисовича Бланка (здесь внук архитектора Карла Ивановича Бланка)
Срок отпуска моего истекал (здесь перед назначением ехать на службу в Турцию, 1847), и я собрался ехать в Одессу. Зять с сестрой поехали меня проводить до одного из помещиков верстах в 50-ти от них; мы там застали много гостей и музыку, и мне перед отъездом пришлось протанцевать всю ночь до рассвета. Не ложась спать, я простился с сестрой, зятем и гостеприимными хозяевами, сел в тарантас, укутался в шубу и поехал в свой дальний путь.
В Одессе я остался на несколько дней, чтобы ознакомиться с городом, который был в то время "porto franco" (свободный порт), и чтобы продать тарантас и шубу, в которых больше не нуждался.
Дешевизна жизни в то время в Одессе сравнительно с Петербургом была необычайная. В самом лучшем Hôtel de Richelieu порция чего угодно стоила 15 к., в прочих гостиницах 10 к.; а кроме того, кто спрашивал две порции, тому подавали уже даром тарелку великолепных фруктов, халву и проч. Набережная на берегу моря замечательно красива, и Итальянская опера очень была порядочная.
Поехал я в театр и взял место в 1-м ряду за 1 рубль. Подле меня поместился студент, и я очень рад был с ним познакомиться, так как он напомнил мне время моего студенчества. Он убедительно просил меня к себе, дал свой адрес, я обещал и на следующий день вечером к нему приехал. Застал я у него общество нерусское, людей уже пожилых. Рекомендовал он мне графа Негро, и еще двух с греческими фамилиями.
Этот подбор знакомых, не подходящих к возрасту хозяина, меня удивил. Предложили они мне играть в банк и поставить карту, но я положительно отказался, заявив, что никогда в банк не играл и не намерен играть. Тогда составили преферанс; я согласился принять участие, но определил небольшую цену, решив проиграть десяток или два рублей, забастую и уеду, поняв, что попал к шулерам.
Один из греков взялся меня учить, стал сзади меня, и я заметил, что он глазами передает мою игру. Проиграв им 30 рублей, я уехал домой. На другой день я был у князя Шаликова, приятеля покойного отца моего; там меня все обласкали, и когда я им рассказал о моем вчерашнем вечере, то князь мне сказал, что граф Негро известный в Одессе шулер, и что, к сожалению, многие студенты с ним дружат и участвуют в шулерничестве.
Покончив свои дела в Одессе и обратив все деньги в звонкую монету (так как вывоз за границу ассигнаций был тогда запрещён), я взял на пароход билет 2-го класса в Константинополь. Капитан парохода отнесся ко мне необычайно любезно, узнав, что я служу при посольстве, и уступил мне свою каюту.
На третьи сутки мы вступили в Босфор. Не знаю, потому ли что Босфор очень расхвалили, или потому, что я не оправился от морской болезни, но въезд в Константинополь не произвел на меня особенного впечатления.
При вступлении на турецкую землю последнее очарование, которое могло оставаться при въезде в Босфор, исчезает. Мы вступили в узкую, грязную, наисквернейшим образом намощенную улицу, и должны были по ней подниматься в гору. Хамалы несли впереди мой багажа; наконец, взобрались наверх и повернули в европейскую часть города, так называемую Перу.
Великолепный дворец нашего посольства на правой стороне, а на левой, дом посольства, куда мы вошли, и там нам была отведена квартира. Тут меня встретил с распростертыми объятиями приехавший месяцем раньше товарищ мой, Якубовский. Отдохнув и закусив с Якубовским, я оделся и отправился во дворец к посланнику Титову (Владимир Павлович).
Титов мне сказал, что одному из нас скоро предстоит назначение, так как в Константинополь приехал генеральный консул из Адрианополя Ващенко (Герасим Васильевич), у которого бывший секретарь, тоже мой товарищ А., переведен в Салоники, за крайней не представительностью в таком городе как Адрианополь.
От посланника я отправился познакомиться со служащими при посольстве. Первый мой визит был к советнику посольства Халчинскому. Квартира его, меня поразила своим убранством. Он меня провел по всем комнатам; одна была убрана в китайском вкусе; другая в персидском; третья в турецком вкусе, с турецкими диванами, коврами по стенам. Без закуски он меня не выпустил.
От него я отправился к старшему секретарю князю Голицыну, который впоследствии погиб ужасной смертью, утонув в Средиземном море. Второй секретарь был князь Вяземский (Павел Петрович), сын известного нашего поэта; третий секретарь князь Дондуков-Корсаков, сына попечителя Петербургского учебного округа.
Он был наш товарищ по первой гимназии, принял меня по-товарищески и угостил кальяном, который постоянно курил. Это курение мне очень понравилось. Мы с ним много вспоминали о Петербурге.
От него я отправился к старшему драгоману (здесь переводчик) Фонтону (Антон Антонович), которого многие родственники жили во многих городах Турции. Не застав его дома, я зашел ко второму драгоману милейшему и очень веселому Гамазову (Матвей Авелевич). Гамазов и Дондуков-Корсаков нас часто навещали. Прочие только отвечали визитом.
Вскоре приехал к нам Ващенко и предложил мне быть у него секретарем, и ехать в Адрианополь.
Я охотно принял его предложение. Ващенко, пробыв в Константинополе не более суток, предложил мне ехать вместе с ним в его экипаже, и на другой день мы вместе с ним выехали. Дорогой я спросил у него, есть ли какая-нибудь гостиница в Адрианополе? Он засмеялся и сказал: Вы все еще думаете, что вы в Европе; хотя мы и в европейской Турции, но здесь та же Азия. Квартиру я вам приискал; если не будете довольны, возьмёте другую, а стол и вечерний чай будете иметь у меня, во все время вашей службы.
Я его поблагодарил. Затем он объяснил, что занятий у меня будет очень немного, но что мне не мешало бы выучиться там новогреческому языку, так как тут говорят более по-гречески, чем по-турецки. Из Константинополя мы выехали утром очень рано и приехали в Адрианополь около 3-х часов, прямо к его обеду. Семейство его, меня встретило очень приветливо; состояло оно из его жены и сестры уже пожилых, и троих детей, из которых старшей дочери было лет 16, сыну 10, а меньшой дочери 9 лет.
Стол у него был очень хороший. За обедом жена консула спросила меня, знал ли я моего предместника А.? Я засмеялся и сказал, что это мой товарищ по институту восточных языков. Она тоже засмеялась и сказала, что он был большой оригинал. Он ничего не пил кроме водки, которую ставили за обедом в графине перед его прибором, и он после каждого кушанья выпивал рюмку водки и при этом всякий раз как выпьет, выпускал изо рта дух и присматривался к нему.
Зная причину этого, я не мог не расхохотаться и объяснил, что товарищ наш Якубовский, которого консул видел в Константинополе, уговаривая А. поменьше пить водки, сказал, что если он будет так много пить, то живой сгорит. Это его испугало. "Как же это узнать?", - спросил он, а Якубовский объяснил, что всякий раз как выпьет, то надо выпустить дух, и если покажется синий дымок, то это означает, что внутренность загорелась; поэтому он и присматривался, не является ли зловещий синий дымок. Это объяснение очень всех насмешило, в особенности детей.
После обеда консул велел позвать молодого болгарина, которого он приготовил мне для прислуги, велел ему забрать мои вещи и проводить меня на новую квартиру, приготовленную им для меня, и вечером, когда устроюсь, просил приходить к ним. Квартира моя мне очень понравилась. Это был отдельный двухэтажный домик, по две комнаты в каждом этаже; одну комнату окнами на улицу я определил для спальни, а окнами на двор прислуге, и наверху для приема гостей.
После я отправился обратно к консулу. Там я застал большое общество. Хозяйка дома, где он квартировал, была ко мне очень внимательна. Муж ее, до Ващенки, был нашим генеральным консулом в Адрианополе, прочие консулы всех европейских государств были ее зятья, кроме английского и греческого.
Греческим консулом был Бареца, который пришел с женой и братом; английского консула не было, он вообще держал себя далеко от всех и изредка бывал у нашего консула, у всех же прочих был только по делам службы (фамилию его я забыл). Прочие все были с семьями, и старшая дочь консула пожелала устроить для оживления вечера танцы, а я вызвался играть на их великолепном пианино.
Много танцевали, играли в разные petits jeux (маленькие игры), и вечер до полуночи прошел незаметно. Домой меня провожали с фонарем.
Я отправился знакомиться со всеми консулами. К первому пошел я к английскому, который мне сказал, что он очень рад познакомиться с европейцем и просил меня у них запросто бывать, когда вздумается. От него я отправился к греческому консулу, там меня также приняли очень радушно. От них я сделал визиты французскому, итальянскому и австрийскому консулам, а затем пошел обедать к Ващенке.
После обеда я отправился домой и пробыл дома довольно долго, и пошел обратно к консулу, когда было уже темно. На полдороге подбежало ко мне несколько турок с фонарями. Они стали громко кричать; я рассердился, разбранил их, как только умел сказать по-турецки, так как ничего не понял, чего они от меня требовали. В это время я услыхал голос из отворённого окна: "M-r Blanc, это вы?". Я отвечал, что я, не понимаю, чего эти турки от меня требуют; тогда говоривший обратился к ним, сказав, что это "москов канцельер-бей", и чтобы они немедленно меня проводили к русскому консулу.
Тогда турки стали со мной очень вежливы, извинялись и стали прикладывать руки к сердцу и голове; мне знакомы были турецкие поклоны, и я им отвечал тем же. Они превежливо светили мне и проводили до консула. Ващенко объяснил мне, что "во всех турецких городах никаких фонарей на улицах не имеется, а что всякий должен ходить со своим фонарем; иначе его берут в полицию, считая его за вора". Турки бросились к нему с объяснениями, но он их выпроводил.
Погода большей частью была совершенно летняя. Однажды я отправился гулять за город, и меня поразило кладбище с крестами, вместо обыкновенных турецких тюрбанов. Я зашел на это кладбище, и надписи на крестах все были русские, начиная с генералов и кончая солдатом.
Пригласив местного кладбищенского священника, я отслужил панихиду по нашим воинам, схороненным здесь в прежние войны.
На обратном пути я зашел отдохнуть к австрийскому генеральному консулу; он меня очень радушно принял, расспрашивал, где я был, и как мне понравилась окрестность Адрианополя; я рассказал ему, как, гуляя, наткнулся нечаянно на кладбище русских воинов.
Тогда старик оживился и стал мне рассказывать про вход наших войск в Адриапополь (8 августа 1829). Главнокомандующим, говорил он, был фельдмаршал Дибич, и народ с образами встречал наше войско; а все лежащие на кладбище не были убиты, а умерли от тифа.
"Когда фельдмаршал, - рассказывал старик, остановился у нашего генерального консула Фонтона, мы все явились к нему; он всех по очереди отрекомендовал фельдмаршалу; а со мной у него была неприятность, и он меня обошел, так что я решился сам представиться его высокопревосходительству и удостоиться с ним беседы; он мне отвечал: "убирайтесь вы все к чёрту (à diable), вы мне страх как надоели". Никогда не забуду этой чести".
Такого окончания рассказа, я конечно, никак не ожидал; но консул говорил так искренно, повторяя несколько раз, что "он не забудет чести, что имел счастье беседовать с великим русским полководцем, и век будет с гордостью вспоминать об этом".
По возвращении домой, я застал у себя брата греческого консула Франсуа с приятелем его Джоном Бадети, который пригласил меня к себе, чтоб показать своих лошадей, полученных им из Англии. Одна из лошадей была верховая, большая, совершенно белая, очень красивая и замечательна тем, что когда он садился на нее, она становилась на колена и потом с седоком осторожно поднималась на ноги.
Другая была необычайно громадна и толста, более напоминала зверя, а не лошадь. Он запряг ее в шестиместную бричку, в которую мы сели втроем, кучер и лакей, и впятером, на одной лошади, съездили довольно скоро за город и обратно. Лошадь всю дорогу шла рысью, шаги у неё большие, и мы съездили туда и назад очень скоро.
В начале декабря неожиданно завернул холод, и даже в поле снег. Местные жители о зимних рамах не имеют понятия, и даже по небрежности некоторые стекла и в летних рамах были разбиты, так что мы в эти холода, когда где либо собирались, то сидели все в шубах, а я в пальто, за круглым столом, покрытым огромным ковром до полу, а под столом стоял большой мангал (медная чаша с горячими угольями), и так мы грели ноги.
Вскоре опять потеплело, и настолько, что 31 декабря, собираясь встречать Новый год у консула, я совершал свой туалет на открытом балконе, выходящем на двор. С сестрой консула, очень почтенной пожилой дамой, я очень скоро сошелся, играл с ней в пикет, и при ее веселом характере время мы проводили очень приятно. С младшими детьми в свободное время я занимался уроками, и они меня скоро полюбили; так зима прошла незаметно.
В светлый праздник были все у заутрени и обедни в греческой церкви; служба такая же как у нас, но пение невыносимо: греки поют в нос и считают такое пение самым изящным.
Давно ожидаемый мною выписанный из Вены кабриолет прибыл, наконец. Лошадь была у меня еще ранее заготовлена, и когда вскоре после Святой поехали мы на дачу в село Корахгач, то уже я отправился туда в своем кабриолете. Все консулы жили летом в этом селе, наш консул тоже в доме старушки Фонтон, и я у нее же во флигеле рядом. Под моим флигелем был устроен сарай для кормления шелковичных червей; черви во время еды производили такой стук по доскам усыпанным листьями, что мешал мне утром спать.
В своем кабриолете я ездил по делам службы в город; по дорогие попадались растущие абрикосовые деревья, плоды с них я сбивал хлыстиком, они падали в мой экипаж, и я с удовольствием их съедал.
По настоятельной просьбе одного из жителей города Демотика, консул наш предложил нам поехать к нему. Подъезжая к Демотике, мы увидели толпу, идущую к нам навстречу. Это был сам хозяин со всей семьей своей и музыкою, за ними толпа любопытных, и в город мы въехали с почетом.
Демотика небольшой город; там мы осмотрели и домик, где проживал Карл XII, разбитый Петром под Полтавой, и тюрьмы мучеников-христиан, которых спускали на веревках в глубокую пропасть. Затем, мы поехали за город на дачу нашу, где была устроена большая палатка для приема; там мы обедали и принимали визиты всех властей города.
Пробыв там до позднего вечера, мы вернулись домой; хозяин предложил музыку, но консул отказался. Я отправился в особо отведенную мне квартиру; но едва я вышел на двор, как мена обступила масса женщин, хватая меня за полы платья. На вопрос мой, что им нужно, они убедительно стали просить, чтобы я уговорил консула позволить поиграть музыке, чтобы они могли ее послушать; это был первый гарем, на который я так нечаянно наткнулся.
Они были без покрывал, и при слабом свете луны я рассмотрел, что тут были очень молодые женщины, красивые, и много старух. Я обещал им исполнить их желание и вернулся в дом, где и рассказал это происшествие. Жена, сестра и дочь консула помогли мне уговорить его принять музыку; хозяин моментально распорядился, и музыка заиграла, а из-за угла издали на дворе гарема исподтишка пленницы посылали мне благодарственные поклоны; около часа музыка играла и пела, затем мы все распростились.
Хозяин взял меня под руку, повел меня в отведенное мне помещение, а музыке велел провожать нас. Едва я мог отделаться от всех этих любезностей, так, как уже очень хотелось спать. На другое утро, несмотря на убедительную просьбу хозяина еще погостить у него, консул не согласился, и мы уехали, сопровождаемые музыкой и толпою любопытных.
Однажды вечером, когда мы собрались в одном из перотских домов, явился молодой человек с феской на голове; все общество и дамы встретили его стоя, и пока он не поздоровался со всеми, все стояли, я один сидел и курил папиросу. Он гордо на меня посмотрел. Тогда хозяин сейчас же нас познакомил, объяснив, что я "москов канцельер-бей", а этот г-н Музурус, секретарь паши; мы с ним холодно пожали друг другу руку.
Музурус и Кочифа были львы адрианопольского общества еще до моего приезда. Последнего я еще раньше видел у нашего консула, где он часто пел, имея очень приятный голос; с Музурусом я только что познакомился.
Другую поездку устроил наш консул в одно село, по дороге к Филиппополю. Там мы наняли квартиры для него и для меня. Поездка эта была интересна тем, что мы подвигались к Балканам; растительность там роскошная, деревья грецких орехов и множество розанов. Туда к нам часто приезжала молодежь из Корахгача. Обедали под тенью раскидистых орешников, часто составлялись сорто, в которых иногда и мы участвовали.
Прогостили мы там около недели, и консул объявил, что мне предстоит поездка в Родосто, к Мраморному морю, защитить одного армянина, русского подданного, от грабежа, который у него учинили, а паша его не удовлетворяет. По возвращении в Корахгач я скоро собрался в дорогу.