Из воспоминаний Василия Борисовича Бланка (здесь внук архитектора Карла Ивановича Бланка)
В 1831 году старший брат наш, Григорий Борисович, отвез нас двух меньших братьев-близнецов в Петербург и поместил в Первую гимназию, переименованную из Благородного пансиона, где он сам воспитывался. Гувернер гимназии, француз Фук, нас малолеток принял под свое покровительство.
Брат служил в то время по министерству народного просвещения и жил на казенной квартире у Чернышева моста, в нижнем этаже, а над ним, в бельэтаже, жил директор департамента князь Ширинский-Шахматов (Платон Александрович).
Два сына князя, ровесники нам, воспитывались в той же гимназии и в одном с нами классе, почему мы познакомились с их родителями и часто бывали у них. Старик-отец был человек весьма серьезный, но очень добрый, и принимал нас всегда ласково. Мать их (Анна Николаевна Спечинская) была необыкновенно добрая женщина и ласкала нас, как родных детей.
Учителей и гувернеров наших мы все любили, кроме инспектора, который был строг, и мы его прозвали "Сатана". Раз, в рекреационной зале, где мы приготовляли уроки, я был назначен дежурить, и гувернер, куда-то отлучившись, поручил мне следить за порядком "как дежурному".
Рядом с дверью нашей залы была стеклянная дверь в квартиру инспектора. Воспитанники, тотчас по уходе гувернера, повскакали со своих мест и начали болтать и хохотать, так что шум в зале был порядочный. Я стоял в дверях и караулил стеклянную дверь, не выйдет ли инспектор и, увидав его подходящим к своей двери, бросился тотчас в залу и сказал товарищам: "Тише, господа, Сатана идет".
Вдруг кто-то положила мне на плечо руку и сказал: "А как вы смели сказать, что я иду?". Эти слова возбудили общий хохот в зале, а инспектор до того сконфузился, что молча повернул и ушел, и мои слова остались безнаказанными.
Через четыре года князь Шахматов взял своих детей из гимназии и поместил в Лицей. Брат наш последовал его примеру и тоже взял нас из гимназии и поместил в частный пансион инспектора студентов Филиппова, для приготовления в университет.
У Филиппова в мое время было только трое, мы с братом и француз Оже-де-Ранкур (Николай Францевич). Филиппов очень прилежно занимался со своими воспитанниками: мы с братом в гимназии терпеть не могли математики; у него же занимался ею с нами студент математического факультета Реде и так толково объяснял свой предмет, что я сделал большие успехи под его руководством; брату же Петру математика не давалась.
Вскоре к Филиппову поступил студент Нарышкин (?) со своим гувернером-французом. Мать отдала его в пансион Филиппова, чтобы репетировать университетские лекции. В один вечер вбежал к нам Нарышкин и стал примерять свою треуголку перед зеркалом, то по форме, то с поля (студенты тогда носили фуражки). Вошел Филиппов и удивленно спросил: - Что это вы, Нарышкин, делаете? Зачем эта треуголка?
Нарышкин ему объяснил, что он приглашен сегодня на бал к министру Уварову (Сергей Семенович). "Согласитесь сами, что нельзя же ехать на бал в фуражке, а круглая шляпа к мундиру вовсе нейдет. Но вы не беспокойтесь: я скажу министру, что купил треуголку, ехавши к нему на бал по дороге, а следовательно вы этого ничего не знаете, всю ответственность беру на себя". Филиппов махнул рукой и ушел.
На другой день Нарышкин нам рассказывал:
"Когда я явился к министру, тот спросил его: - Что это, Нарышкин?
- Ваше сиятельство мне сделали честь пригласить меня на бал, и я счел, что в фуражке приехать на бал невежливо, и поэтому по дороге купил треуголку. Министр отвечал: - Ко мне обещал приехать великий князь Михаил Павлович, и если он вас спросит, кто вам позволил явиться в треуголке, то вы скажите, что это я вам разрешил.
И действительно, когда великий князь остановил меня и спросил: "Нарышкин, что это за форма?", тотчас к нему подошел министр и сказал: "Ваше императорское высочество, извините меня, что я не успел испросить разрешения. Нарышкин, приглашенный мною на бал, явился ко мне утром с объяснением, что он находит, что ему невежливо явиться на бал в фуражке; а приехать в штатском платье к своему министру он не может себе позволить".
- Верно, - отвечал великий князь; - но, по-моему, к треуголке нужна уже и шпага; я поговорю завтра об этом с братом (здесь император Николай I)". Вследствие этого студентам разрешено было носить и шляпу, и шпагу.
Наступило время вступительного экзамена в университет. Брат ужасно боялся математики. Грешный человек, я вызвался ему и за себя, и за него отвечать, так как мы были очень похожи друг на друга: нас не отличали.
Экзаменаторами в математике были Чижов-старший, Чижов-младший и профессор химии и физики Ленц. Вызвали нашу фамилию. Я надел очки брата, спутал волосы и отвечал "удовлетворительно". Когда же вызвали другого Бланка, то я снял очки, пригладил волосы и подошел к столу. Ленц говорит: "ведь вы уже отвечали, мы зовем вашего брата". Я говорю, что "брат уже отвечал".
Тогда потребовали обоих нас и удивились необыкновенному сходству нашему, а Филиппов объяснил, что он в течение года не мог привыкнуть отличать нас одного от другого. Долго они толковали между собой о нашем сходстве, и наконец, решили, чтобы я отвечал, а брата отпустили. Я вторично выдержал экзамен "удовлетворительно".
Так мы и вступили оба в университет. Нам было по 16 лет от роду. Вскоре брат очень заболел; лечение университетского доктора не только не помогало, но более и более осложняло болезнь. Был приглашен профессор Спасский (Иван Тимофеевич), но он нашел положение больного "уже безнадежным" и предложил созвать консилиум.
Были приглашены придворный доктор Арендт (Николай Федорович) и доктор первого кадетского корпуса Сольский. На консультации они определили, что "больной не переживет ночи", а по отъезде их Спасский предложил испытать последнее средство: поставить банки.
На другой день проснувшись, мы увидали больного сидящим на кровати, и он рассказал нам, что видел во сне покойного отца, который приглашал его идти с ним по каким-то темным коридорам. "Я был очень слаб, говорил он, и все отставал от отца; тогда отец сказал: лучше вернись, а я один пойду".
Приехал Спасский и удивился. "Теперь я вам за него ручаюсь, сказал он: - он будет жив. Только не мы его вылечили, а я уже от себя приглашу консультантов, чтобы взглянули на это чудо". И действительно приехавшие вновь врачи только дивились.
Наступил май, но зима еще боролась с летом. Брат сказал, что он видел во сне монаха, который приказал ему сходить пешком в такую-то церковь и поблагодарить Бога за выздоровление. На следующую ночь он видел тот же сон. Дождь лил весь день, не переставая, но теплый, весенний, и мы решили, что если завтра разгуляется, то идти всем троим в Сергиеву пустынь.
В 4 часа утра брат вскочил и говорит, что его разбудил старик, сказав: "иди!". Погода была великолепная. Мы, три брата, быстро оделись и отправились пешком. Больной наш шел впереди всех, чрезвычайно бодро, и уверял, что он себя прекрасно чувствует. Когда мы пришли в пустынь, то больной нам объявил, что это та самая церковь, которую он видел во сне.
Мы помолились там и пробыли весь день, а на другой день отправились обратно, пешком же. Дорогой больной наш удивлялся, как это он совершал такое длинное путешествие, и в ту же минуту почувствовал такую сильную слабость, что отказался идти дальше. В это время появились два извозчика, и мы на них возвратились домой.
Несмотря, однако, на полное выздоровление брата Петра, Спасский посоветовал ему оставить университет и возвратиться на родину. Так мы и сделали. Братья уехали в деревню, а я остался в Петербурге.
В один из осенних вечеров меня посетил офицер Финляндского полка Брандт, и мы вдвоем с ним сели играть в карты. Вдруг нас озарил сильный свет в окно; мы оглянулись и увидели в огне здание Российской Академии против наших окон; оттуда летели листы горящей бумаги прямо на наш дом. Брандт вспомнил, что "он наряжен быть на пожарах", и побежал за своей ротой; я же пошёл вдоль линии оглядеть, какое пространство захватил огонь.
Войдя на один двор, где еще огня не было, я увидал двух плакавших дам, прислонившихся к дому, на крыше которого уже появлялся огонь. Я стал их уговаривать уйти, так как здесь оставаться было небезопасно. Я захватил некоторые из их вещей (остальное взяли случившиеся тут мужчины) и отвел их к себе, где они могли быть вне опасности; потому что Брандт уже распорядился расставить по 3-й линии около моей квартиры роту солдат и поливать окно, чтобы оно не загорелось от летавшей горящей бумаги.
Пока я суетился около прибывших дам, дверь отворилась и вошел какой-то старик во флотском мундире и с ним молодой человек, тоже флотский офицер, и спросили, нет ли здесь их дам? Оказалось, что это был адмирал Повалишин (Петр Васильевич?) и его адъютант, а дамы, которых я встретил, его жена и падчерица. Так познакомился я с семейством Повалишиных и часто, потом у них бывал.
Один раз, придя в университет, я встретил в галерее двенадцати коллегий Государя Императора Николая Павловича, а за ним нашего нового инспектора Фицтума (Александр Иванович Фицтум фон Экштедт). Государь был видимо очень не в духе. Оказалось, что когда он вошел в аудиторию, где читал профессор Куторга историю, студенты все встали, но на привет его "Здорово ребята" не отвечал никто, и он, оглядевши всех, вышел недовольный.
Часа через два после него в университет приехали министр Уваров и попечитель князь Дондуков-Корсаков осматривать "все ли студенты пришли со шпагами". Конечно, шпаги нашлись у всех; но если бы они догадались справиться у казенных студентов, то узнали бы, что там не оказалось ни одной шпаги.
Впоследствии открылось, что Государь, выйдя из университета, не сел в сани, а пошел пешком по Исаакиевскому мосту, где встретил трех студентов в расстёгнутых сюртуках, без шпаг и не отдавших ему чести. Он остановил их и спросил: "Вы меня не знаете?". Они отвечали: "Не знаем, ваше превосходительство".
Тогда он им велел отправиться на адмиралтейскую гауптвахту и сказать там, что, Царь велел их посадить под арест. Впоследствии мы узнали, что когда студенты пришли на гауптвахту, офицер отвел их в арестантскую комнату, а через полчаса к гауптвахте подъехала фельдъегерская тройка, и фельдъегерь спросил, здесь ли трое студентов, что он за ними приехал и что их велено отвезти в Зимний дворец.
Во дворце их встретил караульный офицер, давший о них знать царскому камердинеру, который провел их в большую комнату, где они увидели накрытый на три прибора стол. Камердинер сказал им, что Государь, полагая, что они, вероятно, еще не обедали, приказал им подать обед.
"Нас, рассказывали они, угостили отличным обедом с вином, затем подали три бокала шампанского, и в то же время из противоположных дверей показался Николай Павлович с бокалом в руке и сказал им: "Господа, теперь, когда вы ели хлеб-соль Русского Государя, то, вероятно, вы при встрече с ним узнаете его", и выпил за здоровье университета.
Потом он спросил фамилию каждого и объявил, что они теперь свободны и могут идти куда им угодно".
На одной из площадей я встретил царский экипаж и приготовился уже отдать честь, но, оглядев сидевших в нем, увидел незнакомую даму с кормилицей. Полагая, что это кто-нибудь из придворных, я прошел мимо. На другой день в университете я встретил Фицтума, который предложил мне идти в арестантскую за то, что я вчера, встретясь с грудным сыном Наследника Цесаревича (Александр II), не отдал ему чести. Это был наш Царь-Миротворец Александр III.
В день пожара Зимнего дворца я не вытерпел, чтобы не пойти туда. Картина была грандиозная. Из широких и высоких окон дворца чудовищные огненные языки расстилались по всему зданию, которое казалось огненным гигантским шатром. Ко мне подошел студент наш Кочубей. Поговорив со мною, он развел руки двух солдат и пошел внутрь ко дворцу. Полицейский офицер со словами: куда? нельзя! - схватил его за шинель. Кочубей расстегнул крючок, и шинель осталась в руках офицера, а он прямо подошел к ходившему по площади Императору и с ним прошелся около дворца. Полицейский офицер побледнел.
В начале 1846 года я кончил курс и поступил в институт восточных языков, где мы уже считались на службе, носили виц-мундир министерства иностранных дел, имели квартиру и получали жалованье (1000 р.). Имея большие средства к жизни, я позволял себе некоторую роскошь и каждое лето нанимал дачу то в Парголове, то в деревне Заманиловке, где со мной всегда жил друг мой Макаров.
Там мы очень веселились, живя довольно шумно. К нам приезжало много знакомых из Петербурга, и ранее 3-4 часов утра мы не ложились спать. Семейство англичан, жившее против нас, было нами крайне недовольно, так как они ложились в 9 часов, а дети их вставали в 4 часа утра.
Каждое лето я перевозил на дачу свои клавикорды, много занимался музыкой и разучил только что вышедший тогда "романтикер-вальс". Публика так к нему прислушалась, что однажды, гуляя в большом саду Шувалова, одна дама увидела меня и сказала своей соседке: "вот идет романтикер-вальс".
В Петербурге я хорошо был знаком с нашими профессором итальянского языка Мадзини, дочь которого прекрасно пела, и у нас составлялись музыкальные вечера: она пела, я играл из разных опер или что новое из сочинений Германа, дирижера оркестра в Благородном Собрании.
Итальянка Мадзини очень часто приезжала со своей компаньонкой к нам в Парголово и всегда пела, что привлекало внимание публики к нашей даче, и слух прошел, что к нам ездит Виардо (Полина), бывшая в то время в Петербурге вместе с Рубини и Тамбурини.
Мимо окон наших было постоянное гулянье, и в одно утро, когда я сидел дома, неожиданно вскочил ко мне в окно офицер второго кадетского корпуса, стоявшего недалеко от нашей квартиры лагерем со слабогрудыми кадетами. Не найдя входа, он бесцеремонно влез в окно, так как знал, что я холостой. Увлеченный нашей веселой жизнью, он захотел с нами познакомиться.
Ездили мы с Мадзини и компаньонкой ее в Токсово в чухонской телеге. Пришлось ночевать там в избах, так как мы, совсем разбитые, не были в силах возвратиться тем же днем. Мы ходили много пешком и осматривали красивую местность. На возвратном пути застал нас сильный дождь, и ехать пришлось всю дорогу шагом; мы, промокшие до костей, вернулись домой и нашли у себя многих приехавших к нам с братом Макаровым гостей, для которых нужно было готовить обед. Благодаря близости ресторана, это не составило особенных хлопот, и мы очень весело провели время.
В один из святочных вечеров, мы с Макаровым, сговорились поехать в первый освещенный дом, одевшись "цыганами" и запасшись железным листом и двумя палочками. У одного большого дома на Васильевском острову стояло много карет; в окнах горели огни. Мы туда подъехали и спросили "принимают ли благородных масок?". Молодая хозяйка выбежала со словами: "принимают, принимают!".
Мы вошли в дом; там гремела музыка и были танцы, мы прошли по комнатам до рояля и, с разрешения хозяев, я сел играть и ударил аккорд на басах, Макаров дал свисток, музыка остановилась, а мы заиграли "Паровоз-галоп". Макаров отбивал такт по железному листу палочками, что уподоблялось движению поезда. Все общество сошлось слушать галоп, который всем понравился; просили повторить и ни за что не хотели нас отпускать. Мы остались на весь остальной вечер, сняли маски и много танцевали.
По праздникам я часто брал к себе воспитанника Лицея Семенова (Николай Петрович). Семенов показал мне билет на вход на бал во второй кадетский корпус, выданный ему Ростовцевым (Яков Иванович), с отметкой: "с братом", и предложил мне ему сопутствовать. На ту пору у меня сидели два брата Макаровых, молодой инженер Логинов и еще кто-то. Они стали просить, как бы и им попасть туда же.
Будучи знаком с Ростовцевым, которого я часто встречал у нашего дяди, цензора Семенова, женатого на родственнице Ростовцева, я предложил написать "с братьями", в том расчёте, что если бы нас не пропустили, то можно будет попросить Ростовцева. Нас не пускали, но в это время показался Ростовцев под руку с сестрой жены цензора Семенова; я обратился к нему с просьбой "разрешить нам всем войти в большую залу".
Ростовцев посмотрел билет, улыбнулся и спросил: "А много вас, братьев?", я отвечал "шестеро"; он обернулся к дежурному офицеру и приказал пропустить всю братию.
В корпусе интересного ничего не было. Когда приехал великий князь Михаил Павлович, то кадеты стали фехтовать, а великий князь поднялся на хоры. Ростовцев, видя, что многие бросились на хоры, запретил пускать туда публику, боясь, что хоры обрушатся.
Офицер стал у входа, где и мы стояли, но загляделся, и одна дама, воспользовавшись этим, потихоньку стала пробираться на лестницу и, считая себя уже обеспеченной от наблюдений офицера, бросилась наверх бегом, но платье ее зашуршало. Офицер услыхал и, схватив ее за шлейф, тянувшийся по лестнице, предложил возвратиться назад, и бедной даме пришлось спуститься потихоньку задом вниз.
С наступлением лета, мы с Макаровым перебрались на дачу в Заманиловку и проводили время по-прежнему. В августе, узнав, что Благородное Собрание назначено было на даче на Черной речке, мы взяли извозчика и поехали туда. Я встретил там девицу П., много танцевал с ней, и потом мы гуляли по саду, не подумав, что в августе месяце, ночью небезопасно для здоровья ходить в бальном костюме.
Бедная П. простудилась и недолго прожила после этого бала; зимой она скончалась. Я был очень огорчен, ездил на ее похороны и вернулся расстроенный домой. Вечером приехал ко мне Макаров и сказал, что дал за меня слово быть сегодня у одного служащего в таможне, где нам желательно было видеть поэта Бенедиктова (Владимир Григорьевич). Я долго отказывался, но убеждённый товарищем, что это меня рассеет, поехал. Музыки там не было, но молодежь пожелала танцевать.
Я вызвался играть, так как танцевать положительно не был расположен после утренних похорон. Танцы продолжались недолго, и меня просили сыграть что-нибудь из оперы. Я заиграл арию Бальфа (здесь опера "Дон Паскуале" Доницетти), которую пела Виардо.
Рассеяться я не мог, и мне было очень тяжело; мое настроение невольно передалось моей игре; я весь отдался этой чудной мелодии, забыв даже где я, и когда кончил, то меня как бы разбудили слова Бенедиктова: "Посмотрите, молодой человек, как вас все заслушались". Я тотчас же стал прощаться, объяснив, что мне очень нездоровится, и уехал домой.
Зимой этого года к нам в Институт приехал министр граф Нессельроде (Карл Васильевич), сделал маленький экзамен и объявил, кто куда назначен за границу. Я получил назначение в Турцию. На утро следующего дня я поехал проститься с семейством князя Ширинского-Шихматова. Князь по обыкновению обошелся со мной довольно сухо; но добрая княгиня долго меня крестила и все говорила, что боится "как бы турки меня не убили".