Продолжение воспоминаний Василия Борисовича Бланка (здесь внук архитектора Карла Ивановича Бланка)
Когда Герасим Васильевич Ващенко, наш консул в Адрианаполе, объявил, что мне предстоит поездка в Родосто, защитить одного армянина, русского подданного, от грабежа, который у него учинили, а паша его не удовлетворяет, ехать я решился в кабриолете, так как он был несравненно покойнее турецких экипажей.
Первая моя станция была Демотика, куда меня проводил Бартолоно; там он меня познакомил с одним итальянцем, который и пригласил нас к себе. Дорога по городу была ужасна, и мостовые безобразные, а так как, местность там неровная, с горы на гору, то ходить было очень трудно.
Наконец мы добрались до квартиры итальянца. Он нагнулся, поднял с полу щепочку, просунул ее в дверь и приподнял щеколду, ворота отворились: двери в его квартире и не притворялись, везде все открыто. Между тем, по комнатам валялись в беспорядке платье, шуба, белье и все туалетные принадлежности, и на мой вопрос, как "он не боится, что его обокрадут", он отвечал, "что здесь о краже никогда не слышно".
Для европейца такое объяснение непостижимо, но в действительности оно верно. О простой краже здесь понятия не имели. Удаль, грабеж, варварское убийство - это в характере турок, простой же кражей они пренебрегают. Болгары, сербы, греки, армяне и другие этим не занимаются, вероятно, от того, что скупщиков краденого не существует, так как народ там очень трусливый, а за это ремесло они рискуют быть убиты турками; иначе этого объяснить нельзя.
На другой день я отправился далее. Кавас мой (здесь низший полицейский чин, который в Турции приставлялся к дипломатическим агентам всех рангов) ехал вперед, чтобы заготовлять мне квартиру. Среди дня мы останавливались в поле, так как съестной провизии было взято для меня достаточно, а для людей и лошадей мы покупали, что нужно, в деревне, близ которой останавливались; ночевку кавас заготовлял вперед.
Следующая ночь была в болгарской деревне. Меня ввели в пустую комнату. Я спросил: неужели же здесь никого нет? Кавас мне объяснил, что "когда он просил очистить комнату для проезжего "френка" (здесь любой иностранец), то они указали на эту, а сами все разбежались из деревни". Пришлось остаться без горячей пищи и довольствоваться своей дорожной провизией.
Только принялся я за еду, как мой слуга, болгарин, доложил мне, что крестьяне желают меня видеть. Я велел им сказать, чтобы "избрали из среды себя несколько человек, которые бы объяснили, чего им от меня нужно". Вошли четыре старика и упали на колени; я их поднял и спросил "что им нужно?".
Стоя на коленях, они умоляли меня, чтобы "я их простил". "В чем же мне вас прощать? - сказал я им, вы ничего дурного мне не сделали".
"Как же не дурное, - отвечали они, - когда мы вместо того, чтобы Бога благодарить, что Он послал к нам русского, мы от тебя все попрятались. Ведь кавас твой сказал, чтобы "френку" очистить квартиру, а человек твой объяснил, что ты "москов". Позволь нам пригласить священника отслужить молебен, поблагодарить Бога, что мы видим "москова", и помолиться за нашего и твоего царя, и за тебя, присланного к нам от него".
Я им объяснил, что "молиться захотят, вероятно, все, а здесь поместить всех нельзя, то не лучше ли пойти всем в их церковь?". Они так обрадовались этому предложению, что целовали мое платье, и выбежали на улицу оповестить об этом народ. Там поднялся шум и прыганье; когда я вышел, они толкали друг друга, чтобы прикоснуться к моему платью. Часть их бросилась предупредить священника о нашем приходе.
Священник встретил нас в облачении и с крестом в руках, и когда я приложился к кресту, то он меня поцеловал со словами: "Как же нам не благодарить Бога, что мы в первый раз видим у себя посланного от нашего царя? Ведь ваш царь - наш царь (здесь Николай Павлович), ведь он православный, так же как и мы".
Взошли мы, сколько могло поместиться, в очень бедную избёнку, где помещалась церковь, с развешанными по стенам образами без окладов; облачение и вся утварь были очень бедны. Отслужили молебен, народу около церкви собралось много. По окончании службы я дал священнику несколько башлыков (каждый башлык заключал в себе 5 пиастров, а пиастр стоил 5 копеек). Восторгу народа конца не было, и все со священником проводили меня до моего помещения.
Там уже было приготовлено много вареной и жареной птицы; вареную я ел с удовольствием, жареную же, не мог есть, потому что изжарено было на оливковом масле и плавало в зеленой подливке. Старик хозяин послал сыновей своих накормить прислугу и лошадей моих, и "в особенности, добавил он, угости его болгарина, который нам открыл глаза".
Спать уложил меня старик на свою кровать, а сам на конце тут же прилег, чтобы меня оберегать ночью, и завел со мной беседу, чтобы "я, когда вернусь к царю своему, сказал бы от их имени, что пусть он выставит на границе свои войска, а уже они тогда сами турок прогонят" (1848).
На другой день, когда я, собравшись продолжать свой путь, предложил денег за ночлег и угощенье, старик обиделся. "Как! Чтобы мы взяли деньги с посланника нашего царя; ты так и скажи, что мы его считаем нашим царем". Я просил его позволить дать детям "на пряники", а так как детей было немало, то я им дал целую горсть пиастров.
Вплоть до границы своей земли они провожали меня пешком, большой толпой.
На следующей день, по словам каваса, мне предстоял ночлег у турецкого помещика. Я хотел отклонить это и поместиться где-нибудь в деревне, где бы можно было хозяев поблагодарить за ночлег; но он уверял, что это обидит пашу.
Перед вечером я подъехал к порядочному домику паши, но он принял меня в углублении при доме, вроде беседки, под навесом. Вероятно, в доме у него был гарем, а сам он помещался в этой беседке. Там были низкие турецкие диваны, и видно было, что эта беседка приспособлена к ночлегу и приему.
Когда я подъехал к беседке, то он закричал: "аферан" (браво), что это за двухколёску придумали "френки!" и с любопытством долго ее разглядывал, не вставая с места и, сказав "морофет" (чудеса), успокоился.
Я просил у него позволения "сделать свой туалет". "Какой тебе еще туалет? Ведь ты одет". Я объяснил, что мне нужно побриться (я тогда носил одни усы). "Я велю прислать тебе моего брадобрея". Я сказал, что "бреюсь всегда сам". "Морофет, - отвечал он: ну делай, как знаешь".
Я велел своему болгарину вставить в мои дорожные подсвечники стеариновые свечи и приготовить мне "бриться". Когда подали свечи, он опять удивился: это что же? Я говорю, что это свечи, чтобы виднее было, и стал бриться. Он пристально все смотрел на меня, и когда я кончил, то он обратился ко мне: "обернись-ка, дай посмотреть; а ведь хорошо обрился", удивился он.
Простолюдины перед нами отвевали пшеницу, и когда кончили, то явился какой-то оборванец и начал перед нами петь и плясать. "Это, - обратился ко мне турок, - у нас такой обычай; когда уберем какой-нибудь хлеб, то приходит бедный человек плясать и петь; за это ему дается мешок зерна, а Бог нам взамен посылает хороший урожай".
Только что я окончил свой туалет, а нищий перед нами свой танец, как к хозяину моему пришло двое стариков-турок. Он их посадил с нами и начал им рассказывать, сколько видел чудес, про двухколеску, про свечу, которая перед нами горела, а более всего удивлялся, что я обрился без помощи его брадобрея и нисколько не оцарапался.
Один из гостей очень глубокомысленно отвечал, что "он уже давно знает обо всем этом просвещении френков", и начали меня расспрашивать, откуда я и куда еду. Я им объяснил, что "я москов, канцельер-бей и послан в Родосто защитить одного русского подданного, которого там обидели". Тогда они все трое приложили руки к сердцу и к голове. Я им отвечал тем же. По обмене поклонов, хозяин велел подать ужин.
Подали прекрасно приготовленный пилав и потом сласти, рахат-лукум и халву, затем нам дали всем умыться и чубуки, и мы, вдоволь накурившись, распрощались. На другой день я простился с гостеприимным хозяином и поехал далее. Ночлег нам предстоял уже в Родосто.
Далеко, еще не въезжая в город, мы увидали Мраморное море, и шум его приливов был ясно слышен. Армянин, по делу которого я ехал, узнал об этом вперед от каваса; он встретил меня у заставы и уговорил ехать прямо к нему, сказав, что у него для меня все готово. Дом армянина, порядочный снаружи, внутри был не очень просторен.
Мне уступил он самую большую комнату, которая отделялась от его спальни легонькой перегородкой со щелями. Мне была приготовлена постель. Прочие комнаты состояли из гостиной, комнаты жены его и кухни. Он меня познакомил с женой, довольно красивой армянкой, и сказал при этом, что они живут "à la franza" и жен своих не прячут от чужих мужчин.
"Ведь мы христиане, такие же, как и вы, а не турки". Мы переговорили об его деле, затем поужинали и разошлись спать; они отправились за сквозную перегородку, меня освещал огонь из их комнаты, и каждое их слово было слышно, так что мы почти были все вместе.
На другой день армянин пошел к паше узнать, какой день он назначит на обсуждение его дела, на разбирательстве которого "будет лично присутствовать приехавший из Адрианополя русский консул".
Я же узнал от жены его, кто здесь живет из иностранных консулов. Оказалось, что греческий и английский, и я отправился с ними познакомиться. Греческий консул жил вдвоем с братом своим, оба холостые. Они были довольны моим визитом и говорили, что рады очень видеть европейца, а то здесь тоска ужасная.
Спросили меня, где я остановился, долго ли пробуду и сказали, что желали бы со мной видеться. Я не мог определить ничего, так как "был в зависимости от дела армянина", и дал им свой адрес. Грек вызвался меня проводить к английскому консулу и сказал, что жена у него красавица-мальтийка. Когда мы с ним вошли в дом, то хозяйка встала и, увидав незнакомое лицо, сильно сконфузилась.
Я объяснил ей, что здесь проездом, и желал познакомиться с проживающими здесь иностранными консулами; она все продолжала стоять сконфуженная, а греческий консул сказал мне по-турецки, чтобы "я пригласил ее садиться", а иначе она ни за что не сядет. Я попросил ее сесть и сам сел возле; тогда она немного ободрилась и сказала, что "очень благодарна мне за честь, которую я им оказал, что мужа дома нет и что он лично приедет благодарить меня за мой визит".
Мы немного побеседовали. Греческий консул пошел меня проводить до дому и дорогой рассказывал, что они все без ума от прекрасной мальтийки.
За обедом армянин сообщил мне, что "паша просит завтра около полудня к нему и что там будут и судьи". В назначенный час я поехал к паше в своем кабриолете, захватив с собой и армянина в качестве "пострадавшего русского подданного". Кавас шел впереди пешком, так как пришлось ехать шагом, за теснотой улиц.
По приезде к паше нас встретили его служащие и с большим почетом ввели меня в комнату, где сидел паша с судьями; за мной следом шел армянин.
Паша и судьи при входе моем отдали мне "селям", приложением руки к сердцу и голове; я отвечал тем же и затем объяснил паше, что "я приехал по поручению нашего посольства для защиты нашего русского подданного, и уверен, что паша примет во внимание дружеские отношения России с Турцией и не допустит обижать нашего подданного".
Паша мне отвечал, что "они с судьями только что решили, что требование русского правительства совершенно правильное и что он немедленно распорядится заключить в тюрьму всех зачинщиков грабежа; что же касается до заключения в тюрьму каймакама (исправника), то это превышало бы его власть, и без фирмана султанского лишить каймакама свободы он не имеет права".
Я ему отвечал, что "пробуду здесь, пока наш подданный не будет вполне удовлетворен, и что заявление его относительно каймакама буду иметь в виду". На другой день я узнал, что все обвиненные посажены в тюрьму.
Я ездил по окрестностям Родосто в своем кабриолете с женой армянина, а он сам сопровождал нас верхом. Когда мы катались на берегу моря, армянин наш от нас отстал, и жена его предложила заехать в дом, мимо которого мы проезжали, и там обождать отставшего мужа. Я конечно согласился, и она повернула лошадь в ворота; но по въезде на большой двор, мы там увидели множество турчанок с непокрытыми лицами, старых и молодых.
Молодые поспешили закрыть руками свои лица, а старые бросились к нам с угрозами и бранью; но в это время въехал туда муж армянки и закричал на старух, как они смеют так встречать русского посланника. Однако я тотчас же повернул лошадь и выехал за ворота, так как это был гарем одного турка, в который посторонние мужчины не имели права показываться (слово "гарем" (харам) значит "запрещенное").
Вскоре мы подъехали к широко раскинутой палатке, где нас ждали большое общество армян и длинный накрытый стол. Мой армянин объяснил, что это все его хорошие знакомые, которых он пригласил, чтобы вместе отпраздновать мой приезд в Родосто. Все пили "мое здоровье".
В одно воскресенье армянин предложил мне посетить с ним армянскую церковь. В церкви он меня проводил до самого престола, обтянутого кругом материей, алтарь также был обтянут. При выходе с причастием, несколько духовных лиц держали большие палки с металлическими кругами вверху, производившими стук, ударяясь между собою; они проделывали это всякий раз, когда кто из священнодействующих выходил из алтаря, и кланялись очень низко митрополиту, который был весь в черном.
Женщины слушали обедню на хорах, внизу же в церкви были одни мужчины, и все сидели на полу, поджав ноги по-турецки. После обедни мы сделали визит некоторым из более почетных армян, и в одном доме встретили жену английского консула, про которую я узнал потом, что ей очень хотелось покататься в моем кабриолете; но исполнить ее желание не удалось, так как я собрался уезжать.
Грабители армянина все сидели в тюрьме. Я предложил ему взять деньгами стоимость украденного; но потерпевший требовал по случаю моего приезда более; я ему посоветовал получить всю сумму за проданные вещи, а иначе, когда я уеду, то противник его откажется платить. Мои убеждения подействовали, так как "впоследствии жалоб от него более не поступало".
Я выехал из Родосто с женой армянина в кабриолете, а он верхом, также и прислуга. На первой станции был приготовлен мне обед, затем последовало дружеское прощание, и я уехал домой.
Вскоре по возвращении моем в Адрианополь, консул Ващенко сказал мне: "Ну, вот, скоро желание ваше исполнится, и вам удастся побывать в Иерусалиме; предполагают перевести вас в Бейрутское генеральное консульство, а к нам вашего товарища Ступина". И действительно официальная бумага о переводе моем скоро была получена. Грустно мне было расставаться с семьей Ващенки, где я был принят как родной.
Прощальные визиты в своем кабриолете я делал со старшим сыном консула, моим учеником, которому в свободное время я давал уроки вместе с его меньшой сестрой. В Константинополе я нашел товарища своего Ступина. Он меня представил жене своей и показал новорождённого сына. Я побывал у всех сослуживцев своих.
Посланник Титов (Владимир Павлович) пригласил меня к себе обедать и за обедом мне сказал, что "со мной на австрийском пароходе Ллойда поедут две русские молодые красавицы княжны В., которые верно от усердия берут места на палубе, и он мне поручает заботу о них, как о русских княжнах".
Все засмеялись, и он добавил: "попросите от меня капитана парохода устроить им на палубе какую-нибудь палатку".
За получением денег из деревни я пошел к нашему русскому купцу Новикову, торговый дом которого был в Одессе; через него мы все получали из России. Прощаясь со Ступиным, я поручил ему приветствовать семейство Ващенки и пошел к пароходу. Капитан был предупрежден о моем отъезде в Бейрут и, увидав лодку с европейцем, встретил меня у борта, а узнав от меня, что "я еду туда на службу", отрекомендовался к моим услугам.
Я передал ему просьбу посланника относительно русских княжон. Он отвечал, что "желание посланника будет в точности исполнено"; а затем, указав на трех старушек, сидевших на палубе, добавил: "а вот и ваши русские княжны". Оказалось, что это были две сестры В., и с ними компаньонка. Когда я подошел к ним отрекомендоваться, то они обрадовались, что видят русского; а старшая из них, лет под 70, сказала мне, что ей не с кем слова сказать: "Представьте себе, говоришь им по-русски, а они ничего не понимают".
Старушка княжна осыпала меня вопросами, откуда я, давно ли в Турции и требовала всевозможных подробностей о моем происхождении. "Так вы липецкий? Мы с вами соседи, мы задонские". Они долго меня от себя не отпускали, говоря, что "им приятно говорить по-русски".
Громкие возгласы и восторги их обратили внимание публики и даже капитана, который, посматривая на меня, постоянно улыбался. Наконец я с ними простился, устроился у себя в каюте, и по данному им обещанию вернулся опять к ним. Капитан меня встретил словами, что, "по желанию нашего посланника, все им устроил".
Они уже сидели в своей палатке и благодарили меня, что так покойно их поместили, усадили меня к себе на своих дорожных тюфяках и подушках, которых с ними было много, угостили меня домашней провизией, взятой ими еще из Задонска и беспрестанно спрашивали, что это? кто это? Когда зазвонили к обеду, то "они ужасно перепугались, уже не случилось ли чего-нибудь с пароходом"; они уговорили меня пообедать с ними задонской провизией.
Наконец мы въехали в Мраморное море, а затем в Архипелаг и лавировали между греческими островами, из которых некоторые необитаемы. На другой день мы приехали в Смирну, где остановка была на несколько часов. Я пожелал в Смирне повидаться с моим знакомым секретарем смирненского генерального консульства, Александром Ефимовичем Лаговским.
Старшая княжна тоже изъявила желание ознакомиться со Смирной, и мы с ней высадились на берег, где встретил нас проводник, предлагая показать город. Я ему обрадовался и предложил его услуги княжне, которая охотно их приняла, а я отправился к Лаговскому, которого мне, как русского служащего, легко было найти.
Не более как через полчаса беседы моей с ним, пришел проводник княжны и, улыбаясь объявил, что "пришел меня пригласить от имени княжны к ней. Она отыскала русских дам из Одессы и сидит у них, а мне велела вас позвать с ними познакомиться". Лаговский долго думал, какие это могли быть дамы в Смирне, и наконец расхохотался и сказал, что "мне непременно нужно идти выручать княжну из этого дома; иначе она рискует попасть в беду: это две проститутки, недавно приехавшие сюда из Одессы".
Я поспешил к дамам и, вошедши к ним, увидал княжну, сидевшую между двумя размалёванными кокотками и дружески беседующую с ними. "А вот и вы, вскричала княжна. Представьте, какое чудо, я нашла двух настоящих русских из Одессы. Рекомендую!".
Я ей отвечал, что "пришёл за ней, так как пароход наш скоро уйдет, и нам пора туда отправляться". "Пойдемте, пойдемте", заговорила княжна, и стала целоваться со своими знакомыми.
Мы пошли с ней по городу. "Представьте, сказала она, как нас русских здесь любят: не отходит от нас публика". И действительно, за нами бежало много мальчишек, и она спрашивала то того, то другого "ты говоришь по-русски, надо учиться, учиться надо", и оделяла их дешевыми смирнинскими конфетами.
Я начал ее торопить идти, и мы удвоили шаг. По приходе, на пристань, усадив ее в каюте, я простился с провожатым и вернулся опять к Лаговскому, так как пароход еще около часу должен был стоять у берега. Наконец мы тронулись далее, уже в открытое море, и так как дело шло к ночи, я ушел в свою каюту спать.
Другие публикации:
- Граф Нессельроде объявил, кто куда назначен за границу. Я получил назначение в Турцию (Воспоминания Василия Борисовича Бланка)
- Я отслужил панихиду по нашим воинам, схороненным в Адрианополе в прежние войны (Воспоминания Василия Борисовича Бланка)