Утром Дарья нашла записку. На зеркале в ванной, прикреплённую лейкопластырем. Почерк — её. Строчки — чужие.
"Хочешь понять — начни с малого. Варить — тоже действие."
Она уставилась на бумажку, потом на своё отражение.
— То есть, это я себе намекаю? Или кто-то влез в голову, пока я спала?
Зеркало промолчало. Лейкопластырь отлип и шлёпнулся в раковину. Дарья вздохнула, пошла на кухню, открыла холодильник и изучила полупустые полки.
— Ну и ладно. Сейчас сварим чего-нибудь. Хоть кефир с мятой. В худшем случае — отравление. В лучшем... ну, хуже уже некуда.
Дарья никогда не была склонна к кулинарным экспериментам, особенно с молочкой, пережившей срок годности. Но она вдруг подумала: а если попробовать? В худшем случае — отравление. В лучшем... ну, да...
Она собрала всё, что было под рукой: кефир трёхдневной просрочки, кусочек имбиря, ложку соли (теперь у неё был мешок, оставленный Людой из загробного женсовета), каплю кофе, щепотку сушёной мяты и — по настоянию интуиции — лепесток от куклы с венком из рябины.
— Если завтра отрастёт хвост, я на вас обижусь, — сказала она в пространство.
Смесь булькнула. В миске пошёл пар. Пахло... молочным детством и грозой.
Дарья отнесла зелье к окну и оставила на подоконнике. Заснула на диване под передачу о судьбе ёжиков в Латвии.
Вечером проснулась от запаха сирени. На подоконнике — вместо миски стояла стеклянная банка с молочно-бирюзовой жидкостью и аккуратной запиской:
"Принято. Начинай наблюдать."
Дарья вытаращилась.
Первым изменился кактус. Он расцвёл. Причём не по-детски — весь. Ярко-розовые цветы, как будто кто-то вставил в него искусственные пластмассовые венки из 90-х. И всё это за ночь.
Потом исчез счёт за отопление. Просто исчез — бумага осталась, а цифр нет. Только надпись карандашом: «Тепло — в тебе.»
Третьим — и самым тревожным — стало зеркало. Когда Дарья подошла к нему, чтобы привести в порядок волосы, оно мигнуло. И на секунду она увидела себя — но не в халате, а в платье, в венке из тех самых цветов, и с чем-то древним в глазах. За её спиной — Тётя Люба, подмигивающая, и Тот-самый-сосед, читающий газету вверх ногами.
— Нет-нет-нет, — сказала Дарья зеркалу. — Мы договаривались: без сюрпризов до обеда.
Зеркало больше не мигало. Только слегка запотело.
А под дверью Дарья нашла кулёк. В нём — хлеб, свеча, и записка: «Если примешь, он откроется. Если отвергнешь — будешь чужая. Дом выбирает.»
Она вздохнула, села на табурет и отрезала ломтик хлеба. Горячий, мягкий, как будто только из печи.
— Ладно, — сказала она. — Играть — так играть.
И в ту же секунду с потолка упала пыль, замигала лампа, и с чердака донёсся чей-то голос:
— Даш, ну включи уже телевизор. Там же «Санта-Барбара»!