Новогодней ночи Витька ждал с замиранием сердца. Должно, обязательно должно что-то измениться! Как же иначе? То ли морок спадёт, то ли Витьку вышвырнет в привычное и родное время. То ли произойдёт некое событие, которое поможет Витьке обустроиться в этом времени раз и навсегда.
— Сами посудите: попал я сюда абсолютно неправильно. У меня или важные знания о будущем какие-то должны были быть, или валюта припрятана в трусах...
— Почему в трусах? — рассмеялся Михаил.
— Меня же ограбили, карманы пустые, где ещё заначку можно было бы хранить? Хоть что-то должно было мне помочь выжить в этом времени, в этом мире! Или спасти я кого-то должен! Мать свою, к примеру, чтобы она меня смогла родить!
— Ну, начнём с того, что ты не просто выжил, а и поправился, и несколько изменился, — серьезно ответил Михаил.
Этот важный разговор состоялся у них поздно вечером 31 декабря 1995 года, когда даже в этой угрюмой больнице витал аромат мандаринов и праздника, ожидания перемен и волшебства, короче, тот самый флёр детства и сказочности, который окутывают каждого взрослого человека хотя бы раз в году. Кроме Михаила и Витьки в палате никого не было (кого выписали, кто домой отпросился, а кто и сбежал), на столике у окна стояла тарелочка с традиционным «оливье» (Жора принёс, он был человеком отходчивым и давным-давно простил Витьке спесивость и заносчивость), несколько мандаринок и конфет (новогодний гостинец от Леонида Казимировича и Жулика), бутылка лимонада от тёти Милы, пирожки Леночкиной бабушки и веточка ели в бутылке из-под молока — вклад в приближающийся праздник большого человека в белом халате.
— Продолжим тем, что ты спас самого себя.
— Как это?
— Сам думай, мозги тебе для чего дадены? — слегка нахамил Михаил и съел немного оливье. — Вкусно! Ешь, а то я остановиться не смогу!
— Когда я только приехал в этот город, я как раз собирался в ресторан, чтобы поесть этот салат, — улыбнулся Витька. Тот майский день казался ему не просто далёким, исчезнувшим. Он был в жизни, которая может и не вернуться. — Кстати, а как вы сюда попали?
Вопрос был задан несколько хамским и наглым тоном, но Михаил не обиделся. В конце-то концов, Витька делился самым сокровенным, было бы не вежливо не ответить ему ответной искренностью.
— На самом деле меня зовут не Михаил.
— А как? Архангел Михаил? — пошутил Витька и вдруг понял, что эти его слова вполне могут быть правдой. Понял и почему-то испугался.
— Нет, зови меня Маг и Чародей, коротко МиЧ или Мичман, и я — кочевник во времени.
Витька загрустил. Как оказалось, он поверял свои мысли, тайны и надежды самому обычному психу. Витька попытался сделать верящую физиономию, но у него ничего не получилось.
— Хочешь верь, хочешь не верь, — улыбнулся Мичман. — Но лучше бы тебе поверить.
— Кочевник или путешественник? — решил подыграть сумасшедшему Витька. Вдруг он расстроится, что ему нет веры, и начнёт буянить?
— Эх, Виктор! Мы с тобой две недели задушевные беседы ведём, а ты всё также мне не веришь! — верно прочёл его мысли Мичман. — Сам посуди, моя история не намного фантастичнее твоей! Ты просто провалился в прошлое, а я кочую по времени в любом направлении. Так кто из нас спятил? Может быть мы оба? — ехидно сказал Мичман.
Витька покраснел и промолчал. Действительно, что это он вдруг испугался? Если он верит самому себе, почему бы не поверить Мичману?
— А теперь задай мне правильный вопрос! — вкрадчиво сказал Мичман. Витька задумался. Правильный? А если он ошибётся? Да и кто решил, какие вопросы правильные, а какие нет? Витька разозлился и выпалил первое, что пришло на ум:
— Зачем вы скачете по времени, как блоха на сковороде?
— Молодец! — похвалил Витьку Мичман и разрумянился, как взволнованная девица от комплимента. — До недавнего времени я искал важные документы. Они были раскиданы во времени и пространстве, но я нашёл все и уже думал уехать в горы, отдыхать и выращивать морковь, но тут мне в голову пришла важная мысль: я забрал из пространства-времени много бумаг, оставив вместо них зияющие дыры. Я просто обязан их восполнить! Поэтому теперь я кочую по времени и записываю крайне важные вещи!
— Какие? Что вы считаете важным?
— Не я считаю, а что по-настоящему важно! Это сложно объяснить. Я просто понимаю, что мне нужно что-то записать. В пальцах появляется такое лёгкое жжение, а рука сама тянется к перу, перо к бумаге, минута и стихи... — Мичман выжидательно посмотрел на недоумённую Витькину физиономию и усмехнулся. — Неважно. Главное я тебе рассказал.
— А почему вы здесь?
— Может быть, чтобы помочь тебе?
Витька сначала хотел сказать, что не очень-то ему и помогли. Можно сказать, совсем не помогли, потому как он пока здесь, в прошлом, но тут же посмотрел на праздничный стол, на свою старенькую, но чистую пижаму (ещё один подарок от Леонида Казимировича), вспомнил ласку и вонючесть Жуликового языка и тепло его тела и расплакался. Он так никогда не плакал. Как ребёнок, безутешно, горько и надрывно.
Мичман не пытался его утешить, лишь смотрел то в окно, то на часы.
— Подбирай сопли, разливай шампанское по бокалам! Минута до Нового года! — наконец скомандовал Мичман так громогласно, таким командирским тоном, что Витька мигом исполнил всё приказанное, налил в чашки лимонад, и вот так они с Мичманом встретили 1996 год.
А первого января ничего не изменилось, и Витька окончательно понял, что навсегда застрял в прошлом, что оно теперь его настоящее и придётся как-то с этим свыкнуться.
— Выпишут из больницы, куда мне идти? — тоскливо спросил он Мичмана. — Можно попроситься к Леониду Казимировичу, но стыдно мне, стыдно! Ни работы, ни специальности, только жрать и спать умею! — разозлился на самого себя Виктор.
— Не переживай! Всё наладится! — предсказуемо и глупо ответил Мичман. Витька ещё больше сник от этих банальных слов, а Мичман неожиданно предложил:
— Знаешь, напиши слово «пассатижи». Оно помогает в исправлении любой ситуации и поворота её в правильную сторону.
— Что? Издеваетесь? Или же вы всё-таки сумасшедший?
— Вовсе нет по обоим утверждениям! Некоторые предпочитают слово «брокколи», но я его пробовал и пришёл к выводу, что оно может слегка непредсказуемо повлиять на творческую деятельность. А так как почти всё в нашей жизни — творчество в том или ином виде, лучше не рисковать. Только «пассатижи»! Я настаиваю! Пиши!
— Где писать? — развеселился Витька. — На стене? Или в газету объявление дать?
— Стены портить не надо, на газету у тебя денег нет. Пиши вот здесь. Вот у меня лист бумаги, на одной стороне письмо, а другая чистая. Бери!
Витька послушно взял обыкновенный лист бумаги и ручку. Немного подумал, не написать ли что-нибудь вроде — Мичман-дурак или ещё какую-нибудь глупость, но, почувствовав слишком серьёзный Мичманов взгляд, послушно вывел большими, печатными буквами: «ПАССАТИЖИ».
— Что теперь?
— Теперь всё должно наладиться! — спокойно ответил Мичман, сложил листок и убрал его в тумбочку.
***
Утро второго января выдалось ясное и какое-то бодрое. В палату набежали больные — новенькие и те, кого отпускали домой на праздники, Мичман без передыха строчил что-то в старой тетради с клеёнчатой обложкой, а Витька впервые за всю свою жизнь почувствовал себя счастливым (хотя именно сейчас предпосылок для этого ощущения почти что и не было) и довольным абсолютно всем.
— Как ты тут, посланник будущего?
Румяный, весёлый Жора ввалился в палату, помахал всем рукой и быстро подошёл к Витькиной кровати.
— Я с врачом говорил, тебя на днях выписывают. Так вот, моему свату работник нужен, продавец. Ты же говорил, там, в будущем в магазине работал, верно? — не удержался от ехидства Жора. — А сват второй ларёк ставит, расширяется, значит. Я ему про тебя рассказал, так он тебе в подсобке раскладушку поставит, там и ночевать сможешь, пока твоя родня не объявится или память к тебе не вернётся. Как? Согласен?
Витька не успел сказать и словечка. Мичман многозначительно кашлянул, одними губами произнёс то самое слово: «пассатижи» и кивнул.
— Согласен, конечно! — ответил Витька, а сам подумал, что всё действительно начинает налаживаться.
***
Выписывали Витьку из больницы почти торжественно. Оно и правильно, ведь все неравнодушные внесли свой вклад не только в его здоровье — физическое и душевное, но и в вещи материальные и ощутимые — одежду (тётя Мила аккуратно заштопала все прорехи в Витькиных модных джинсах и футболке, Жора принёс свой свитер, а Леонид Казимирович достал из сундука старый, невероятно тёплый полушубок, в котором он когда-то ездил на рыбалку и такой же заслуженный треух), обувь (тёплые сапоги добыл большой человек в белом халате) и денежку малую: на трамвае доехать до нового места работы.
— Витенька, голубчик! А может всё-таки у меня поживешь? Ты ведь мой крестник теперь! — Леонид Казимирович волновался, а Жулик — пёс старый, страшный, но весёлый, подвывал, соглашаясь с хозяйским предложением.
— Нет, не могу. Я вам и так жизнью обязан, ещё и в нахлебники идти... Нет! Вот устроюсь, денег подзаработаю и приду к вам в гости.
— То когда будет! Адрес-то, адрес помнишь? — Леонид Казимирович вытирал глаза большим платком и кашлял, стараясь скрыть печаль. Вот, вроде бы, появилась родная душа, а убегает, не хочет скрасить своим присутствием стариковские, долгие дни.
— Помню, конечно помню! Да вы так не переживайте! Я к вам уже в воскресенье приду, хорошо? Я же успею по вам соскучиться, да и искупаться надо будет!
— Приходи, Витенька, обязательно приходи! Мы тебя ждать будем! А если передумаешь, мы с Жуликом всегда тебе рады! Вместе же веселее!
Леонид Казимирович неловко похлопал Витьку по спине, махнул рукой и быстро ушёл. Тётя Мила прослезилась и сунула Витьке в карман апельсин, Леночка было хотела что-то сказать, но тоже разревелась и убежала. А большой человек в белом халате пожал Витьке руку и велел беречь себя. Все они словно забыли, что Витька не совсем дружит с головой и что он так и не вспомнил свой настоящий адрес. Витька удивлялся этому, но понимал: это всё проделки (или прощальный привет?) странного Мичмана, который исчез из больницы аккурат в утро Витькиной выписки.
— Вот те раз! А Михаил где? — спросил Витька у однопалатников, увидев, что кровать у окна не застелена постельным бельём, матрас свёрнут, а на тумбочке нет знакомой толстой тетради в клеёнчатой обложке и бесконечного, недовязанного полосатого нечто.
— Какой Михаил? Вить, ты чего? Тут же никто и не лежал! Резервная койка! Так говорят, а сами наверняка держат её для какого-нибудь блатного, — спокойно сказал Витьке его новый сосед. — Это тебе приснилось что-то.
— Да как же! Ведь он... — начал Витька и тут же смолк, потому как почудился ему знакомый, многозначительный кашель. — И вправду приснилось! Волнуюсь перед выпиской! — быстро нашёлся Виктор, решив, что расстраиваться он будет позже, когда приедет в тот самый ларёк, устроится и можно будет спокойно обдумать абсолютно всё, что с ним произошло.
Утроится... Сказано хорошо, но как он будет жить? Как он сможет жить без матери? Где её искать, где жили её родители? А даже если и найдёт, что говорить? Витька тосковал по ней отчаянно, до слёз. Он никогда не думал, что любит мать так сильно, что та самая связь, о которой талдычат все наседки-мамаши, связь между ребёнком и матерью — действительно существует.
— Что мне делать? — машинально спросил он у кондуктора трамвая.
— Для начала заплатить за билет, а уж потом ехать туда, куда собирался, — спокойно ответил ему кондуктор — толстый дядька и на ещё один Витькин вопрос охотно ответил:
— Доедешь до конечной, там по дорожке пойдёшь мимо гаражей, а прямо за ними увидишь ларьки. Это, конечно, если тебе точно велели ехать на «восьмёрке».
— Точно! — ответил Витька и тут же вспомнил, что Жора всё так и объяснял, просто память у Витьки снова выделывала кульбиты. Запоминала и забывала всё по своему наглому усмотрению.
Ларёк, в котором Витьке предстояло жить и работать, он узнал сразу. Вернее, понадеялся, что это именно он, ведь тянуло к этой неказистой торговой точке магнитом. А над самим ларьком небо словно сворачивалось в тугие, змеиные кольца, заманивая и обольщая. «Ночью тут наверняка фантастически красиво!» — подумал Витька и бегом припустил по дорожке.
— Скользкая какая! Хоть бы кто песком посыпал! — Витька выругался, поскользнулся, взмахнув руками, с трудом удержался на ногах, побежал дальше и, когда до ларька уже было рукой подать, заскользил по раскатанной дорожке и всё-таки упал, крепко приложившись затылком об обледенелый асфальт.
Витьку снова поглотила темнота, но была она на этот раз яркая, весёлая, по-доброму сумасшедшая. В этой темноте Витьку окружили блестящие, добродушные кобры. Раскачиваясь на хвостах, шипя и плюясь ядом, они пели песни на древнем языке, а Витьке казалось, что они повторяют одно лишь слово: «пассатижи». «Ну, вот всё и наладилось!» — подумал Витька, и все картинки вмиг исчезли, а сам он растворился в суете этого мира.
©Оксана Нарейко