Когда-то Мастер учил Витьку отделять реальность от наведённого морока.
— Начнём с того, что реальность — понятие весьма растяжимое и сложное, далеко не всегда поддающееся внятному описанию и формулировке, — длинно философствовал этот зануда, но, в конце концов, несколько приёмов всё-таки показал. Витька очень хорошо помнил тот урок. Вернее, сам факт урока помнил, а вот как проверить, водят ли тебя за нос или ты действительно переместился в прошлое, вот это Витька напрочь забыл (в возможности Мастера по прыжкам во времени, да не одному, а с прицепом в виде здорового Витьки, почему-то верилось). Его память ему самому напоминала документ, в котором особо секретные и важные факты были наглухо вымараны чёрной краской. Так Витька пояснил своё странное состояние тому больному с вязанием. Тому, кто многозначительно кашлял и почему-то радостно лыбился.
Чтобы хоть как-то осознать себя, понять, что он — это он (так путано думал Виктор), и попытаться выбелить замаранные части своей биографии, вспоминал Витька всю свою жизнь и мысленно конспективно всё записывал.
«Значит, так. Живём мы вдвоём с матерью. Отца своего я не знал, и не имею ни малейшего представления о нём. Мать рассказывала, что связалась с ним по молодости и дурости, и что её родители настолько были против этого брака, что рассорились с дочерью навсегда. То есть бабушек и дедушек у меня тоже, вроде бы, нет. Отец, по словам матери, повёл себя погано-благородно. То есть быстро, на непонятно откуда взявшиеся шиши, построил небольшой домик, записал его на мать, а как только мне исполнился один год, просто исчез. Искала его милиция, искали его гадалки, ворожеи и всякие экстрасенсы, но его и след простыл, будто бы и не было на этом свете Павла Жуковича — статного красавца-блондина, от которого у матери осталось лишь несколько фотографий, построенный дом, ну и я, само собой».
— Короткая у тебя биография, — то ли позавидовал, то ли посмеялся тот больной с вязанием, когда Витька, словно пробуя слова, да и всю свою жизнь, на вкус, рассказал всё, что о себе помнил, умолчав лишь о главном, о том, что и составляло суть и смысл его жизни — то есть о своём даре и этом подлеце Мастере. Рассказал и был вынужден с собеседником согласиться. Витькина жизнь, казавшаяся ему самому удачной и интересной, при пересказе выходила нудной и скучной. Впрочем, Витька, вспомнив некоторые события, в которых дар ему помог прочувствовать вкус жизни во всех её проявлениях, быстро переубедил себя и решил, что этот больной ему просто завидует. Немедленно воспрял духом и продолжил утверждать себя в этом мире.
Разговаривать с этим странным Михаилом (так он себя называл, но, как и в случае с Витькой, не мог никакой официальной бумажкой доказать правдивость своих слов) было легко и приятно. Всё равно как с зеркалом беседовать, то есть с самим собой. Михаил, хоть и позволял себе иногда лёгкое ехидство, слушал внимательно и на его физиономии отражались именно ожидаемые, подходящие к повествованию, эмоции.
С остальными же обитателями палаты Витька общался скупо и высокомерно, справедливо полагая, что не ровня они ему (Михаил тоже не ровня, конечно, но нужно же было с кем-то разговаривать!).
«Ничего! Подлечусь, отлежусь и покажу вам, кто здесь хозяин!» — думал Витька, а сам кипел от злости. Его бесценный дар, дар, который не раз выручал его, дар уникальный и щедрый, вдруг испарился, исчез без следа. Ничегошеньки не мог сделать Витька. Даже глухонемой уборщице тёте Миле не мог внушить ни малейшей мыслишки. «Да кто вы такие! Обыкновенные людишки, не имеющие ни малейшего понятия о настоящей жизни! А вот я... Ничего, дайте только оклематься, и я вам покажу!»
Вот с этим «оклематься» и были основные проблемы.
— Лекарств нет, шприцов нет, больные покупают всё сами, — так пояснил большой человек в белом халате (хоть ты тресни, не мог Витька запомнить ни его лицо, ни имя). — Говоришь, ты в нашем городе гость? Скажи любой другой адрес, пошлём телеграмму. Вон, твой спаситель, тот дед со страшной псиной, каждый день приходит, интересуется твоим самочувствием, спрашивает, чем помочь может. Он с радостью на почту сходит.
— Ну так пусть он мне всё купит! И шприцы, и лекарства, и бельё постельное принесёт приличное, а не это рваньё! — обрадовался Витька и даже не увидел, а почувствовал гнев и омерзение врача.
— Он же пенсионер! Одинокий. С каких шишей ему тебя на ноги ставить?
— Знаем мы этих нищих пенсионеров! Как они миллионы мошенникам отдают! Прикидываются серыми мышками, а у самих деньжищ полно. Вот пусть этот, как его там, и растрясёт мошну!
— Сволочь ты, Витька! Были бы силы, я бы лично тебя в том сугробе закопал! — влез в разговор тот самый Жора.
Виктор озлился, конечно, и снова попытался приказать этому наглецу в одной пижаме выскочить на мороз, и снова его дар подвёл его. А этот врач, гад, сделал вид, что не слышит угрозу и ничего Жорке не выговорил.
— Значит так, молодой человек! Мы делаем всё, что в наших силах, а они ограничены. Специалист...
Тут Михаил снова многозначительно кашлянул, и когда Витька посмотрел на него, одними губами произнёс: «Психиатр».
— ... Специалист тебя посмотрит и примет решение по дальнейшему лечению. Постельное бельё старое, уж извини, скажи спасибо, что хоть это нашли. Какие ещё претензии?
И хотя Витька понимал, что врач над ним слегка издевается, спрашивая о жалобах, сдержаться не смог:
— Вагон претензий! Баландой кормите, душа нет, анализы толком не сделали. И вообще, я на вас жаловаться буду!
— Это дело привычное. Жалуйся на здоровье, — сказал врач и ушёл.
А Витька чуть не разрыдался, понимая, что во-первых, он вполне может загреметь в жёлтый дом, и во-вторых и главных, все его слова — это лишь жалкая попытка осознания, что он, Витька, ещё жив, хоть и абсолютно не понятно, где и, что самое главное, когда он находится. Реальность ли всё это или тщательно наведённая картинка? И если с картинкой ещё можно было как-то бороться, то вот с реальностью Витька ничего сделать не мог.
***
Дни тянулись серые, унылые, как сама та гнилая зима, так её прозвал Витька за оттепель, грязь и тоскливую капель. Новый год на носу, а за окошком чуть ли не весна, и птицы заливаются так, словно вот-вот распустится листва и первые цветы появятся на клумбах. Витьку всё раздражало: и больные, такие весёлые, оптимистичные (чему радуются? идиоты! зарабатывают по три копейки, перспектив никаких, впереди бесконечная работа и рутина, а они как те птички чирикают, планы строят!), и сама больница — нищая, измученная, она напоминала Витьке побирушку, вечно что-то клянчит у больных и их родни. Врачи старались, это Витька видел, но что они могли сделать? Что они могли противопоставить самому времени и системе? Если только...
Не оставляла Витьку мысль, что эта, так называемая реальность, — лишь морок. Что на самом деле он сейчас лежит где-то на диване, а рядом, в уютном кресле дремлет Мастер и насылает Витьке вот эти все сны. Зачем? Ясное дело! Чтобы Витька научился милосердию, пониманию и благодарности. Пустые, жалкие слова! Ну, ничего! Когда-нибудь Мастеру надоест над Витькой измываться, всё вернётся на круги своя, и вот тогда Витька покажет старому зануде, кто здесь хозяин и как не стоит обращаться со своим учеником! Витька моложе, а, значит, сильнее! Ух, попадется ему в руки этот голубоглазый Мастер, узнает, почём фунт лиха!
Каждый вечер, засыпая, Витька был абсолютно уверен, что проснётся он уже в родном, 2025 году и, возможно, даже забудет вот этот кошмар. Но шли дни и ночи, а прошлое, в котором Витька по всем законам этого мира, просто не мог дышать, а уж тем более есть, пить, лечиться, говорить, язвить, ненавидеть, то есть не просто существовать, а жить, продолжало мучить Витьку и не желало выталкивать его в привычное время.
Да ещё и дни стали тянуться бесконечно. Витьке казалось, что в этой больнице, в этом прошлом он провёл не две недели, а несколько месяцев, что каждый день повторяется не по одному разу и вдалбливает, вдалбливает, вбивает в Витькину голову что-то очень важное.
***
— А ты счастливый! Нет, не сам, а вот другим удачу приносишь! Посмотри, всю палату выписали, все разом на поправку пошли. Остались только мы с тобой!
— Я бы предпочёл, чтобы всё было наоборот.
— Чтобы ты приносил людям несчастье, что ли?
— Не прикидывайся. Всё ты понимаешь! — тоскливо сказал Витька Михаилу и уставился в грязное окно, за которым кипела абсолютно незнакомая, непривычная, почти инопланетная жизнь.
Да, так Витька себя и чувствовал — инопланетянином, выучившим язык чужой планеты, немного знавшим её историю (когда Витьку спрашивали, что же случится в мире году эдак в 2002, спрашивали и заранее посмеивались, ожидая услышать очередную глупость, вроде тех, о которых Витька рассказывал серьезно и убеждённо), он не знал, что ответить и просто повторял уже сказанное: как смартфоном можно платить в магазине, как просто заказать доставку продуктов и готовых обедов, как вообще устроена жизнь в 2025 году.
— Ох, заливаешь! — хохотал тот самый противный Жора. — Ты бы хоть придумал, что это всё происходит году эдак в 2050! А тебя послушать, так мы уже через тридцать лет в каком-то фантастическом будущем будем жить!
— Так и есть! — горячился Витька.
— Ну так предскажи что-нибудь, чтобы мы тебе поверили! Новый год грядёт, что в нём будет? Что в мире случится?
— А чёрт его знает, что будет! Мне это никогда не было интересно! — почему-то разоткровенничался Витька и покраснел от этих своих слов.
Он ведь действительно знал крайне мало. Книги не любил читать, фильмы смотрел только лёгонькие, простенькие, где «хорошие и сильные» сначала прикидывались слабыми и получали по морде, зато потом справедливость торжествовала по полной программе. В школе Витька тоже не учился. Ходил туда, когда дома скучно становилось, и мама, несмотря на Витькино внушение, начинала волноваться. Ходил, чтобы свысока посмотреть на одноклассников и учителей и дать волю своему дару, ему ведь тоже нравилось подминать всех под Витькину пятку. Обо всём этом Витька, в приливе откровенности, рассказал Михаилу и получил в ответ не нравоучения и нотации, не одобрение и не зависть, а очень удивлённую физиономию и странный вопрос:
— Разве это жизнь?
— Ещё какая! — обиделся Витька и с жаром начал рассказывать, как он был царьком и божком в своём мире и как нелепая случайность в виде удара по темечку поставила на паузу эту замечательную жизнь.
— А мне кажется, с тебя просто сбили корону, — усмехнулся Михаил, — да силы немного не рассчитали, вот ты теперь здесь и валяешься.
— Какую корону? — сначала не понял Витька, а потом вдруг до него дошло. — А вы знаете, я ведь и вправду считал себя выше других.
— Считал? А сейчас?
— Не знаю. Меня как в болото засунули, как кислород перекрыли.
— Брось! Тебя лишь слегка повозили мордой по асфальту, надеясь, что ты всё поймёшь! Шанс на исправление всей жизни у тебя о-го-го какой! Иначе тот дед не вышел бы гулять со своей шавкой и не нашёл бы тебя.
Дед с шавкой. Витька покраснел. Тот дед («магнитофонная» память услужливо напомнила: Леонид Казимирович Осипов, живет по адресу: улица Мостовая, дом 5, квартира 7) приносил ему яблоки и булочки, ежедневно справлялся о Витькином самочувствии и, как оказалось, узнав, что Витька потерял память и не помнит собственный адрес, действительно покупал «крестнику» кое-какие медикаменты и по своей инициативе передал Витьке кусок мыла, полотенце и одноразовые бритвы. А Витька своим поведением лишь подтвердил слова Мастера: «Благодарность давным-давно покинула эту планету. Таким образом, Земля почти обречена». Правда, немного позже, Мастер добавил: «Но надежда ещё есть. Остались носители этой благодарности, и эти их искры вполне могут разжечь пламя».
— И Землю, значит, охватит пламя благодарности. Звучит весьма двусмысленно, но записать это стоит! — задумчиво сказал Михаил, когда Витька, шмыгая носом и кляня себя на чём свет стоит (накануне дед с шавкой, то есть Леонид Казимирович и Жулик передали Витьке вкуснейшие блины с мясом, ещё горячие, щедро политые сметаной. Витькин дар ненадолго вернулся, и Витька отчётливо понял, что его спаситель урезал себя в еде, но решил побаловать больного), рассказал о Мастере и процитировал эти его слова.
Сказал бы кто Витьке, что обычные блины, аккуратно уложенные в банку, которая была завернута в несколько газет (чтобы обед не остыл), доведут его до чуть ли не до истерики и мгновенного прозрения, он бы не поверил. Но позже, анализируя всё произошедшее, Витька понял, что искры человеческой доброты точили его неблагодарную душу постепенно, не торопясь и ничего не ожидая в ответ: соседи по палате делились с «потерявшими память» домашней едой (больничная была отвратительна, лишь Витька и Михаил, которых никто не навещал, с трепетом ждали времени завтрака, обеда и ужина), врачи и медсёстры как-то исхитрялись добывать лекарства и шприцы, и даже глухонемая уборщица тётя Мила — человек, получавший гроши за свой тяжелый труд, приносила Витьке гостинчики: карамельки и слишком сладкое печенье.
Это только в плохом кино герой прозревает мгновенно (сценаристу надоедает возиться со своим детищем, вот и происходит судьбоносное «ах! каким же я был негодяем!» при виде плачущего ребёнка или брошенной собаки), в жизни же отмывание негодяя до приемлемого серого оттенка идёт постепенно и медленно, так как и происходило с Витькой.
Мелочи, обыкновенные мелочи меняли его. Однопалатники и их родные, подкармливающие Витьку и Михаила, медсестра Леночка со скорой (она узнала, что Витька потерял память, что его никто не приходит его навестить и сама забегала так часто, как могла), её внимание и пирожки, испечённые её же бабушкой, Леонид Казимирович и большой человек в белом халате (Витька всерьёз полагал, что он и является центром морока, поэтому и невозможно его рассмотреть и запомнить, впрочем, когда Витька браво и отважно обвинил своего лечащего врача в этом, тот лишь сказал, что это всё из-за травмы)... Все они обращались с Витькой так, словно он им не хамил и не грубил.
— Слабаки! Вот они кто! — сказал Витька Михаилу ещё в самом начале своего пребывания в больнице. — Была бы у них сила...
Михаил тогда ничего Витьке не ответил, лишь улыбнулся сочувственно.
Странный он был, этот любителя вязания. Его Витька тоже подозревал в тайном кукловодстве, уж больно нелогично и чужеродно выглядел Михаил в этой палате, больнице, да и в самом мире. Кстати, по Витькиным наблюдениям, у многих создавалось подобное впечатление, просто люди не давали себе труда разобраться в нём и всё списывали на то, что Михаил — человек неприятный и со странностями. Странностей в нём действительно было хоть отбавляй! А вот что касается неприятности... Витькин дар снова ненадолго проявил себя, и Витька явственно увидел, как Михаил ведёт себя как жук-вонючка, то есть испускает какие-то невидимые волны ментального смрада, не только отталкивая всех от себя, но и запутывая разум. Именно этими странными действиями и можно объяснить, что психиатр (нежного вида старушка), явившаяся для освидетельствования Витьки и Михаила, явно забыла к кому и зачем её вызвали, спросила у Витькиного соседа Жоры какой сегодня день, удовлетворённо кивнула и быстро ушла. Когда Витька (а восприятие у него обострилось, он впервые понял, что выражение про оголённый нерв абсолютно правдиво) в лоб спросил Михаила об этой его супер способности, тот лишь усмехнулся и сказал, что при сотрясении мозга может мерещиться чёрт знает что, и что Витька просто придумал себе красивую версию того, что от Михаила действительно подванивает застарелым потом.
— Врёте вы всё! — яростно кинулся в спор Витька, но Михаил лишь пожал плечами. Мол, не хочешь, не верь.
©Оксана Нарейко