В её глазах отражались кровь и пепел, интриги и предательство. Под слоем жемчугов и позолоты скрывалось нечто большее, чем просто блистательная эпоха. Последняя из великой династии...
Начало этой истории:
Крах Тюдоров. Часть 1: Тень мальчика-короля Эдуарда VI
Крах Тюдоров. Часть 2: Венец мрака для Джейн Грей
Крах Тюдоров. Часть 3: Трон Джейн Грей — путь к плахе
Крах Тюдоров. Часть 4: "Кровавая" Мария Тюдор и трон без наследника
Глава I. Тяжкий груз короны
Когда в ноябре 1558 года королева Мария испустила последний вздох, лондонский воздух был холоден, и над дворцом стояла тишина, тяжёлая, как саван. Но уже через три дня собрались первые мужи нового Совета — теперь уже Совета королевы Елизаветы.
На трон вступала молодая женщина, и хотя ей было двадцать пять, казалось, что она едва вышла из девичества. Стройная, с сияющей кожей, развевающимися рыжими волосами, она напоминала скорее лесную нимфу, чем монарха. Люди, видевшие её тогда, писали: «Она казалась шестнадцатилетней отроковицей, со взглядом, который мог превратить сталь в воск».
— «Господа, вы ожидали королеву, быть может, в чёрном? Слова в трауре, медленные шаги в печали? Увы, у меня нет времени на траур — Наша страна не в скорби — она в смятении. И моя задача — не оплакивать, а направить», — с этими словами Елизавета вошла на заседание совета, и её голос, ясный и твёрдый, заполнил комнату.
28 ноября 1558 года, под шум толпы и звон колоколов, началась триумфальная процессия. Улицы Лондона были усыпаны цветами, на домах развевались ленты. Люди кричали, бросали венки, женщины плакали. Кто-то сказал: «Она идёт, как Аврора на заре мира».
Позади шагали её верные приближённые: те, кто служил ей, когда имя Елизаветы было опасным, почти преступным. Теперь она наградила каждого — щедро, гордо, без малейшего колебания. Её верность друзьям была столь же тверда, как её непреклонность к врагам.
В день коронации на Елизавете было белое платье, расшитое серебром, а над головой — корона, которая была тяжелее, чем её народ мог бы подумать.
После обряда она не улыбалась. Только в глубине глаз появился огонь — тот самый, что будет гореть в них всю её жизнь.
— Ваше Величество», — начал барон Уильям Сесил в тот же вечер, осторожно подавая ей свиток, — нам нужно определиться с курсом. Народ ждёт — католики и протестанты, и каждый требует своего.
Елизавета встала, прошлась по залу, словно примеряя на себя не корону, а тяжкий груз, с которым теперь предстояло жить.
— Если я выберу одну сторону, другая поднимет мятеж. Если же я выберу обе — меня обвинят в слабости. Но я скажу вам, милорд: я выберу мир. Потому что я правлю людьми, а не догмами. Ибо крест — не меч.
Она не позволила ярости прошлого обагрить будущее: ни один сторонник покойной Марии не был изгнан, не узнал кандалов, не был брошен в темницу.
Елизавета приняла «Акт о единообразии» — документ, в котором ясно обозначила: Англия вновь ступает на путь Реформации, начатый Генрихом VIII и продолженный Эдуардом VI. Но католикам не было запрещено служить мессу. Этот жест — не слабость, но сила: пока Европа захлёбывалась в крови религиозных войн, Англия избежала гражданской распри.
Глава II. Легенда на фоне крови
Создавать врагов — искусство. Уничтожать их — политика. Но возвыситься на их памяти — стратегия.
Прозвище «Мария Кровавая» не упало с неба, как кара Божья. Оно возникло в пыльных лавках писцов, в грошовых пьесах, в уличных балаганах, где скоморохи под хохот толпы изображали женщину с короной и факелом — сжигающую книги, младенцев, святых. А рядом — стройная рыжеволосая фигура, в свете, словно сама Афина, нисшедшая на землю. Так народ учился забывать и верить заново. Эта легенда — не история, а оружие.
Мария Тюдор действительно приказывала жечь протестантов. Но Елизавета… Елизавета не сжигала. Она вешала. Отравляла. Обезглавливала. При Елизавете было казнено намного больше людей, чем при Марии. Но казни её были «политическими», «законными», «необходимыми». А враги — не мученики, а предатели. Символом этой политики стала казнь Марии Стюарт — кузины, королевы Шотландии, претендовавшей на английскую корону.
Глава III. Супруг для короны
Трон крепко стоял под юной королевой, чего нельзя было сказать про редеющую династию. Елизавете было двадцать шесть, когда парламент впервые настойчиво потребовал: Англии нужен наследник.
Список предлагаемых парламентом претендентов в мужья королеве Елизавете был весьма обширен. Первым стоял Филипп II, вдовец её сестры Марии. Он предложил руку почти без паузы — не из любви, а из привычки к власти. Далее — эрцгерцоги Карл и Фредерик, статные, с ледяной вежливостью Габсбургов. Эркюль Франсуа де Валуа, герцог Анжуйский. Принц Эрик Шведский, яркий, но безумный. И даже... царь Иоанн Васильевич Грозный, чьи письма были смесью богословских текстов и мрачных политических поучений.
Её лицо не дрогнуло. Но холод в её руках был сильнее, чем в зале. С ранних лет Елизавета Тюдор видела, как браки её отца Генриха VIII становились не союзами любви, а трагедиями — с предательствами, казнями и сломанными судьбами. Всё это выжгло в её сердце стойкое отвращение к браку, который она с тех пор воспринимала не как надежду, а как ловушку, где женщина теряет и свободу, и жизнь.
О судьбе жён Генриха VIII можете почитать здесь:
Проклятие шести: Генрих VIII и его жёны
Но среди всех мужчин, спешивших в Лондон с золотыми дарами и политическими расчётами, был один, кому не нужно было ничего приносить. Его звали Роберт Дадли. Брат Гилфорда Дадли, мужа леди Джейн.
Глава IV. Между троном и чувствами
Они знали друг друга с детства. Ещё до корон, до казней, до титулов. Он смеялся над её латинским акцентом. Она — над его прыжками с моста в озеро. Он знал, как она прячет страх за смехом. А она — как он прячет любовь за преданностью.
Шесть лет назад, когда по приказу королевы Марии головы Джона и Гилфорда Дадли склонились на плахе, Роберт, юный и потрясённый, оказался в Тауэре — под глухим замком, но живой.
Теми же днями в тех же каменных стенах томилась и принцесса Елизавета — бледная, молчаливая, с глазами, полными тревоги и гордого упрямства. Заточённая своей сестрой, королевой Марией, она бродила по дворикам Тауэра, и часто поднимала взгляд к окну башни Бошан, где сидел узник Роберт Дадли.
Говорят, судьба сблизила их — не любовь с первого взгляда, но боль, одиночество и страх. В этом мрачном заключении, среди камня и тени, зародилась невидимая нить — хрупкая, но прочная, связавшая будущую королеву и человека, которому суждено было стать её самым преданным спутником.
— Ты мог бы стать королём, Роберт. Не Англии — моим, — как-то сказала она ему в одном из покоев Уайтхолла, когда день клонился к вечеру, а с улиц доносились крики торговцев.
— Я не хочу быть королём, Бесс. Я хочу быть тем, кого ты не прогонишь, — ответил он, и в этот момент она почувствовала, как опасна настоящая любовь. Потому что от неё не отречься, но её нельзя и вынести на публику.
— Значит, мы останемся без огласки, — сказала она. — Без титулов. Без бумаг. Только мы.
Но и это было опасно. Слухи множились, как крысы. Испанский посол граф де Фериа в своих донесениях писал о «непристойной связи» между королевой и её фаворитом. Венецианец Иль Скифанойя называл Дадли «теневым супругом». И когда в 1560 году при загадочных обстоятельствах погибла жена Дадли — Эми Робсарт, — весь двор задохнулся в шепоте.
Королева словно пробудилась от сна. Она повелела начать расследование — тщательное и публичное — чтобы истина была выведена на свет, как бы горька она ни была. Вердикт звучал сухо: несчастный случай.
Но общество — шепчущий, беспокойный зверь — не спешило успокаиваться. Повсюду разносились зловещие догадки: не был ли этот падение — не шагом судьбы, а толчком? Не избавился ли Дадли от «надоевшей жены», мечтая занять место рядом с самой королевой?
Елизавета, словно испугавшись собственных чувств, на какое-то время отдалила от себя Дадли. Однажды, держа в руках грамоту о пожаловании давно обещанного титула, она вдруг разорвала её с ледяной решимостью:
— Нельзя доверять тому, у кого в роду два поколения изменников, — бросила она.
Елизавета не дала воли страсти. Она превратила любовь в образ. Связь — в легенду. Она сама выбрала быть девственницей Англии, чтобы никто не мог сказать, что королева кому-то подвластна.
Но один случай показал, как глубока была эта связь. В 1562 году, в разгар осени, королева тяжело заболела оспой. Температура жгла её, как костёр. Тело покрывалось язвами. Лекари молчали, когда выходили из её покоев.
Ожидали смерти. И тогда она позвала Дадли.
— Если я не выживу… — прошептала она, сжимая его руку, — Ты станешь лордом-протектором. И пусть все знают: между нами не было ничего, что потребовало бы прощения.
Но она выжила. И продолжила править одна.
И лишь в первые дни осени, шестого сентября 1564 года, спустя годы ожидания, намёков и отречений, королева наконец возложила на плечи Роберта Дадли то, к чему он так стремился — титул графа Лестера.
Годы шли. Парламент всё ещё требовал жениха. Претенденты всё ещё писали. Но Елизавета оставалась одна.
«Я замужем. Но мой супруг — это Англия»
Однажды ответила она иностранному послу.
В ответ на холод королевы Лестер обернулся к теплу другой женщины — фрейлине Летиции Ноллис, той самой, что когда-то с тревогой шагала за юной Елизаветой к стенам Тауэра. Двоюродная племянница королевы, тонко вылепленная словно её отражение, Летиция была похожа на Елизавету не только внешне, но и в умении приковывать взгляд. Их заигрывание началось как тонкая месть, но превратилось в нечто большее — роман, увенчанный браком.
Для королевы это стало ударом. В её глазах Летиция предала не просто повелительницу, но и женщину, отдавшую ей часть сердца. Графиня Лестер была сослана подальше от двора, а Роберт ощутил на себе гнев монарха.
Несмотря на раны, горечь и годы, Елизавета продолжала любить Роберта — не так, как женщина любит мужчину, но глубже, тоньше, болезненнее. Этот странный, почти священный союз тянулся сквозь десятилетия, пока не оборвался 4 сентября 1588 года, когда граф Лестер умер от лихорадки.
За четыре дня до своей кончины он прислал королеве письмо, последнее, с дрожащей рукой выведенным посланием: он спрашивал лишь о её самочувствии — «самом дорогом для него».
Елизавета хранила это письмо до самой смерти, в шкатулке у изголовья своей кровати. Письмо не начиналось с титулов. Не говорило о войне. Не просило милости.
Оно начиналось просто: «Моя Бесс...»
Глава V. Грех, имя которому — тайна
Елизавета часто повторяла : «Между мной и сэром Робертом никогда не было ничего вульгарного». Но история, как известно, не всегда склонна верить на слово — особенно той, кто так ловко строила иллюзии.
В одном из архивов, были найдены письма, отправленные в 1587 году испанскому королю рукой Фрэнсиса Энгелфилда — английского изменника, шпиона и изгнанника. В них говорилось о человеке, задержанном на борту корабля, что прибыл из Франции в Испанию. Англичанин. Шпион, как сначала думали. Но при допросе он выдал нечто куда более взрывоопасное, чем кража секретов. Его звали Артур Дадли.
И он утверждал, что был сыном самой королевы Елизаветы I и её любимца Роберта Дадли. Незаконнорождённый, тайный, забытый. По его словам, он появился на свет в 1561 или 1562 году, и сразу был отдан на воспитание Кэтрин Эшли — кормилице и верной служанке королевы, а затем передан в дом некоего Роберта Саузерна. Лишь перед смертью Саузерн открыл Артуру истину: он — не его отец. Настоящее его происхождение скрывалось годами.
И это признание странным образом совпадало с тенями, которые и раньше скользили по королевскому двору. В письмах иностранных послов 1561 года упоминается загадочная болезнь Елизаветы — «её невероятно раздуло, особенно в животе». И позже, в её письменных молитвах — впервые, как будто вырвавшись из подспудного ужаса, — зазвучали странные слова: «Прости мне мой грех». Без объяснений. Без уточнений. Только боль и вина, запертые в пергаментных строках.
Имя Артура до сих пор вызывает споры. Одни считают его безумцем или аферистом, другие — плодом греха, которого ни церковь, ни трон не могли признать. Но все участвующие в этой истории лица — Саузерн, Эшли, Джон Смит — были реальны. Их связи подтверждены документами. И если ложь действительно имела место — то она была устроена столь тщательно, словно сама королева правила её пером.