Город только-только оттаивал.
Местами ещё стояли закопчённые стены, выбитые окна были заткнуты фанерой, и даже весной в воздухе оставалась тревожная тишина — как будто бомбёжка может снова начаться в любой момент.
Мария шла по узкому тротуару, прижимая к груди тонкую папку с эскизами. Руки замёрзли, пальцы цеплялись за край — чтобы не выронить. Она шла, и внутри неё трепыхалось нечто вроде птенца: маленькое, неуверенное, но живое.
А вдруг... получится?
Папка хранила выкройки. Собственные. Платья — с рукавами-фонариками. Пальто — с отложными воротниками. Мария мечтала открыть мастерскую. Маленькую. Тихую. Чтобы в ней было чисто, пахло мылом и раскаленным утюгом. Чтобы женщины заходили, примеряли, смеялись — не громко, по-настоящему.
Своя мастерская. Своё дело. Своя жизнь.
Под ногами хлюпала вода. Из соседнего подъезда вышел мужчина в шапке-ушанке, закурил на ходу, кашлянул — будто старый мотор. Мария — мимо, чуть боком, чтобы не мешать.
— О! Машка! — донёсся голос сзади. — Ты что опять со своими каляками?
Это была Зоя. Соседка. Девушка-кремень. Ходила в штанах, работала в налоговой. Говорили — перспективная.
— Это не каляки, — тихо ответила Мария, — это выкройки.
Голос дрогнул, как от утреннего ветра. Она сразу прикусила губу — чтобы не показалось, что её задели Зойкины слова. Хотя задели.
Зоя хмыкнула:
— Ой, пошла бы ты лучше в бухгалтерию. Шитьё твоё — детский сад. Глядишь, устроишься нормально, как все. Без выкрутасов. Моя сестра вон в контору — ни забот, ни хлопот. С девяти до пяти, праздник душИ.
Мария ничего не ответила, только натянуто улыбнулась. Повернулась — и пошла дальше. Ногами по лужам, душой — сквозь липкое, невидимое «не высовывайся».
Дома пахло картошкой и мылом. Бабушка Аксинья сидела у окна, вязала и смотрела в никуда. Мария скинула пальто, повесила на гвоздь. Руки болели — от папки, от холода, от сдержанности.
— Маш, ты где пропадаешь? — спросила бабушка, не отрываясь от спиц.
— У Люси была. Рисовали. Я же говорила.
— А, да… — бабушка вздохнула. — Девка ты тихая, но упрямая. В меня пошла.
Мария присела на край табуретки, разложила эскизы. Платья, фартуки, воротнички с вышивкой. Всё аккуратное, выверенное, с подписями: “ткань: ситец”, “отделка: кружево ручной работы”.
— Красивая чепуха, — сказала бабушка. Но голос был не сердитый. Даже... мягкий.
— Я хочу попробовать. Мастерскую открыть. Маленькую.
— Мастерскую? В такое время? — бабушка хмыкнула. — Девка ты шальная. Не жили богато — и не надо.
Мария сглотнула.
— А если... я всё-таки попробую?
— Ну... — бабушка посмотрела поверх очков, — если уж горит — иди. Только знай: когда не получится, плакать некогда будет. Сразу за работу. И не жди, что поддержат. Люди у нас любят тех, кто на месте сидит и не высовывается.
На следующий вечер Мария влетела в кухню, будто за ней ветер гнался. Щёки горели, глаза блестели.
— Мне дают комнату под мастерскую!
— Где? — отец положил ложку.
— В старом доме, где была булочная. Там светло, и стены не сыплются. Я договорилась, нам дают на три месяца без аренды — если покажу план. У меня почти всё есть.
Говорила быстро, вскакивая, снова садясь, достала папку, раскрыла её — словно сердце раскрывала.
Отец хмыкнул:
— Сказочница. Лучше бы в канцелярию пошла. Там не мечтают, там работают.
— А деньги? — мать осторожно, но твёрдо. — Где ты возьмёшь на машинки, ткани, аренду после трёх месяцев?
У Марии похолодели ладони. Словно всё, что она только что держала — выскользнуло.
— Люсины родители помогут. Они сказали: “Это смело. Надо пробовать.”
— Люсины — не мы, — обрезал отец. — У нас — иначе.
Тишина опустилась на кухню, как старое ватное одеяло.
На следующий день Мария пошла в отдел аренды. Подала документы. На красивом листке аккуратно написала от руки: "Мастерская имени бабушки Аксиньи".
Потому что всё-таки — кто-то должен был исполнить эту мечту. Хоть один.
Вернулась домой поздно. На кухне — мать села ближе.
— Маш… А если не выйдет?
— Тогда буду работать швеёй. Или уйду. Но я попробую.
— А если тебя засмеют?
Мария подняла глаза.
— Уже смеются. Потому что я — не как все.
Через три недели начались проблемы.
Документы “застряли”. Потом — “что-то не так с разрешением”. Потом — “отказ”. Люсина мама, тётя Рая, ходила разбираться, ругалась, грозилась, что “наверх напишет”.
А Мария сидела в той самой комнате — в той самой старой булочной, где уже было начерчено, где должен был стоять утюг, где полки под катушки, где зеркало с фатином по углам.
Теперь — табурет. Пыль. И тишина. Её ноги упирались в деревянный пол, спина горела от напряжения. Она держала колени сцепленными — чтобы не развалиться. Пальцы соскользнули с колен. А в горле — сухой, плотный ком.
В коридоре кто-то сказал:
— Зачем ей это? Ещё и имя придумала. Мастерская, ха. Девчонка с улицы.
В тот день она долго стояла у входа в контору. Глядела на облупленную вывеску: “Городская контора №7”. Люди шли мимо — быстрые, серьёзные, будто уже прожили по десять лет в этих стенах.
Мария глубоко вдохнула. Достала ручку. Написала фамилию. Рука дрожала.
Вечером она сидела у окна. Не плакала. Просто сидела. Лицо натянуто, кожа на пальцах побелела от сжатия. В животе — пустота, которая звенела, как колокол. Она не чувствовала ног.
Отец сказал:
— Умница. Смотри, как вовремя. А то б пошла — чёрт знает куда.
Мама выдохнула и обняла.
Только бабушка Аксинья подошла вечером, когда все уже спали. Сунула в руки коробку.
— Это что? — спросила Мария, вытирая нос.
— Нитки. Мои. Я с них когда-то начинала.
Аксинья присела рядом.
— Я ведь тоже мечтала. Тогда, в Прохоровке. Мама говорила: смирись, бедность — не стыдно. А я мечтала в Петербург. У меня была книжка. Там барышня в светлом платье шла под музыку. Я эту книжку в печь кинула. Сама. Говорила себе: “всё, нет мечте, нет Петербургу, нет перьям на шляпах”.
Бабушка улыбнулась. Тихо, горько.
— Мечты, Маш, они такие. Не умирают. Прячутся, гадёныши. Ждут.
Она погладила внучку по плечу.
— Ты не бойся. Если ещё хочешь — попробуй. Пока не поздно.
Мария спрятала коробку под кровать. И долго не спала, глядя в потолок. В груди горела та самая, маленькая, тихая мечта. Та, что не отпускала.
“Я всё равно... когда-нибудь… попробую.”