Деревня Покровка. 1897 год.
Утро пахло парным молоком и прелыми листьями. За избами тянулся лёгкий туман, а петухи, разгорланившись, никак не могли поделить двор.
Аксинья выскользнула за калитку, прижав к груди зачитанную до дыр книжку. Её босые пятки шлёпали по сырой земле, сердце билось так, будто она украла что-то страшное. Хотя украла она только время. Полчаса тишины — перед стиркой, перед тяжёлым днем.
Она забралась на холм, где когда-то стояла старая мельница, и уселась на траву. Строчки книги дрожали в её руках. Там, в этих жёлтых страницах, были города, светские дамы, пение в салонах и уроки танцев...
Жизнь, о которой в Покровке не знал никто.
— Ксюшка! — донесся снизу голос матери. — Опять, что ли, книжки таскаешь?! Хватит дурью маяться! Стирка ждёт!
Аксинья прижала книгу к груди. Не хотелось уходить. Не хотелось — снова.
Она спустилась, прикусив губу, спрятала книжку за пазуху и побежала к дому. Мать стояла на крыльце, с тяжелым ведром, с лицом усталым, с руками, натруженными до трещин.
— Смирись, доча, — сказала мать, когда Аксинья, опустив глаза, стала помогать ей полоскать бельё в ледяной воде. — Мы бедные. И это не стыдно.
Аксинья не ответила. Только сильно-сильно сжала пальцы на мокрой рубахе.
Вечером, за ужином, когда в избе трещали поленья в печке, она набралась храбрости:
— Мам... А вдруг бы я... учиться пошла? В город? Там... говорят, для девок тоже школы теперь открывают.
Мать выронила ложку. Посмотрела так, что в груди у Аксиньи всё сжалось.
— В город? Учиться? Ты что, княгиня, что ли? Кто нас туда пустит? Кто тебя кормить будет? Да и зачем тебе это? Умных тут не любят. Иди-ка лучше замуж за Прохора — он тебя к себе возьмёт. Не мечтай зря.
Старшая сестра хмыкнула, не отрываясь от миски с кашей. Отец, притворяясь, что не слышит, только тоскливо посмотрел в окно. Аксинья сжалась внутри. Её мечта — смешная. Ненужная. Смешная даже для своих.
В ту ночь она снова открыла книжку, перечитала любимую главу о девушке, которая отправилась учиться в Петербург.
И тихо, чтобы никто не услышал, шептала:
— Я не как все. Я хочу иначе...
Но в груди уже начала проклёвываться тяжёлая, вязкая усталость. Та самая, что вязнет в ногах, в душе, в судьбе.