Часть первая
Мария уехала весной.
Той самой, когда в городе впервые за много лет зацвела сирень — редкая, припозднившаяся, с пыльными листьями. Во дворах ещё лежали обломки кирпичей, а на табличках у булочной местами просвечивал старый слой краски.
Она собрала то немногое, что было дорого сердцу: папку с выкройками, коробку бабушкиных ниток, письмо от тёти Раи со словами поддержки. Пара платьев, расчёска, документы. Больше и не было.
Станция — в дыму, тяжелый запах машинного масла. Женщины в платках, дети на руках, одинаковые чемоданы и сумки, кто-то плакал. Мария стояла молча. Руки её дрожали, но она держала живот — уже округлившийся — так, будто держала хрупкую чашу.
Она ехала не за новой жизнью — она убегала от старой. От сплетен. От осуждения. От его голоса, который звенел в ушах и во сне.
Он ушёл на втором месяце. Не накричал. Просто сказал:
— Я не готов к такому.
И поехал “в Москву”. Потом — “в Ленинград”. Потом письма просто перестали приходить.
Мария тогда не плакала. Он сняла ободок с волос, туго заплела косу и завязала серый грубый платок — потуже, чтобы скрыть лицо. И пошла подавать документы в другое учреждение, в другом городе. Мария хотела стереть следы, воспоминания, мысли. Не себя. Стереть взгляды в спину.
Город, куда она приехала, был тише прежнего. Дворы — старые, затоптанные, с покосившимися лавочками, но в них пахло сиренью, краской и мокрым бельем. Дома - старые, облупившиеся, но с людьми, которые не знают Марию, значит, не будут осуждать. Только посплетничают немного, она же новенькая.
Её приняли в архив “Государственного учреждения №11”. Комната — узкая, полки под потолок, настольная лампа без кнопки. Забытая кем-то кружка на окне с черным налетом на стенках. Пол скрипел, воздух стоял. В комнате пахло бумагой и пылью. Стабильностью.
Мария поставила сумку у ножки стола, достала документы, аккуратно сняла перчатки — и только тогда позволила себе немного выдохнуть. Начиналась спокойная жизнь. Тут её не знают.
Живот потихоньку рос. Пальто становилось тесным. Мария утром гладила его, смахивала невидимые пылинки, завязывала платок и шла на работу. Хорошо, что почти лето.
На вопрос в анкете она написала: “не замужем”. Когда соседка спросила:
— Вы вдова?
Мария ответила:
— Почти.
После этого вопросов не задавали.
Дочка родилась в августе. Воздух был тяжелым и плотным, как кисель. В палате — духота, крики, запах уксуса и варёных бинтов.
Роды были трудные. Мария кричала только один раз — когда стало ясно, что врач всё-таки достанет её ребенка живым. Дочка родилась с синей ручкой, долго не дышала. Мария сжала кулаки, когда услышала первый слабый полувсхлип. Назвала Ирой. В честь той героини из книги, которую когда-то читал ей отец.
Девочка росла тихой, спокойной. Послушной. Сосредоточенной. Говорила: “Я сама”, даже когда не умела. Но пыталась. Мария гладила её волосы и молчала.
В два года Ира самостоятельно сидела с книжкой и рассматривала рисунки. В пять — мыла за собой ложку и кружку. В семь — убиралась в их комнате и стирала в тазу.
— Мам, а ты любила рисовать? — однажды спросила Ира, когда ей было семь.— Немного. Когда была глупой.
— А почему больше не рисуешь?
— Выросла, поумнела. Да взрослым и некогда рисовать.
Они жили вдвоём. Квартира — угловая, холодная зимой, душная летом. На кухне — плитка, на которой всегда убегала каша. В шкафу — аккуратно сложенные платья, ни одного нового, все перешитые, застиранные, заштопанные.
Папка с эскизами лежала в ящике комода, который был всегда закрыт на ключ. Старые выкройки, вырезки, карандашные линии, по которым когда-то хотела кроить свою судьбу. Сверху — лист: “Мастерская имени бабушки Аксиньи”. Пожелтевший, но хрупкий — как обещание, о котором давно не говорят.
Коробка с нитками — сверху. Там же, в самом нижнем ящике. Иногда, очень редко, поздно ночью Мария доставала её. Перебирала мотки — бережно, почти с любовью, будто это были письма, которые нельзя перечитать вслух. Потом — снова под замок.
На работе Мария была незаметной. Подписывала документы, сортировала, никогда ни с кем не спорила. Её стол — всегда чистый и аккуратный. Почерк — чёткий. Голос — тихий.
Серый платок остался. Он был как броня. Закрывал лоб и скрывал от неудобных вопросов. Опустишь голову и тебя как будто нет.
“Женщина в платке” — удобная роль. Серьёзная. Без претензий. А главное - незаметная.
— Мам, а почему ты никогда не опаздываешь? — однажды спросила Ира.
— Потому что у нас так не принято.
— У кого “у нас”?
— У женщин, у которых осталась только стабильность.
Когда Ира подросла, она начала повторять движения Марии.
Сначала — в мелочах: вытирала обувь не торопясь, завязывала косу плотно, как мама, убирала кровать ещё до того, как звенел будильник. Потом — в главном: говорила “всё нормально”, когда было обидно. Сжимала губы, если кто-то её хвалил. И также, как мама, надевала на голову серый платок.
Мария как-то увидела, как дочь порвала и выбросила рисунок в мусорное ведро. Она даже не спросила “почему”. Потому что знала ответ. Мечты — это больно. Мечты не для нас.
Однажды вечером, когда в доме стихли шаги и даже часы тикали тише обычного, Мария встала, надела старую вязаную кофту (спасибо бабушке!) и тихо подошла к комоду.
На кухне догорала керосиновая лампа, в окне отражалась темнота. Кровать была уже заправлена, дочка спала за тонкой перегородкой, а в воздухе висел запах крахмала, мыла и немного — воспоминаний.
Мария осторожно открыла и выдвинула нижний ящик. Тот, который открывала реже других. Тот, в котором лежали не вещи — мечты.
Пыльная крышка, края с трещинами, немного потертая, но родная. Пальцы, дрожащие от долгого дня, нащупали выемку и приподняли крышку. Внутри — несколько мотков. Фиолетовый, лавандовый, бежевый. И тот самый синий — как вечернее небо в апреле. Мария взяла его в руки. Моток был плотный, тёплый. Как будто кто-то держал в нём её прошлое.
Она провела по нему пальцем. Осторожно, как по щеке ребёнка. Потом села на край кровати. Прижала нитку к губам. Закрыла глаза.
Сколько ей было тогда? Шестнадцать? Двадцать? Когда она мечтала, когда верила, что у неё будет что-то своё — пусть маленькое, но своё.
И теперь — нитка. Словно дорожка в ту сторону, где она ещё была не только “архивистка” и “мама”, а просто — Мария. Которая рисовала платья. Которая ещё дышала иначе.
Потом достала папку. Протёрла ладонью пыль, перелистала. Почувствовала, как пальцы помнят — вот тут была задумка на платье, тут — силуэт, тут — то, что уже не станет реальностью.
Она посмотрела на всё это — и вдруг подумала: “Я не стала. Но может, она станет. А если не она — её дочка. Может, хоть кто-то…”
Мария аккуратно положила коробку сверху на папку. Закрыла ящик. Но не на ключ.