Весна в Покровке наступила грязная, тяжёлая. Снег стоял в серых лоскутьях вдоль дороги, мокрый песок тянулся липкой кашей, а над болотом валил туманный пар, густой, как молоко из старой коровы.
Аксинья стояла на крыльце, держа на животе корыто с мокрым бельём, и смотрела на проселочную дорогу, ведущую к станции. Туда, где когда-то, в её мечтах, был город. Книги. И жизнь, в которой женщины ходят не в серых платках, а в платьях, похожих на летний дождь — лёгких, сияющих.
У дороги маячил Прохор — в новых сапогах, с кособоким цветастым платком, из кармана засаленных штанов он достал сухую корку хлеба и жевал её, лениво щурясь на солнце.
— Ксюха! — окликнул он, махнув рукой. — Пойдём гулять! Весна же!
Голос его был добродушным, хриплым — как старый колокол.
Аксинья молчала. Сила уходила куда-то в пятки. Пальцы намертво вцепились в край корыта.
Пойдём гулять. А потом — замуж. А потом — стирай, вари, рожай, молчи.
Её мать, стоя в сенях, шептала тихо, с упрямой уверенностью:
— Прохор — мужик надёжный. Лошадь у него своя. Хата добротная. Жить будете, как все.
"Как все." Слово, тяжёлое, как камень.
Вечерами, когда мать укладывала детей и негромко молилась у образов, Аксинья вытаскивала из-за печки свою сокровищницу — потрёпанную книжку, где строчки пахли далекими, несбыточными местами. Она перебирала страницы, гладя их натруженными пальцами, будто могла прикоснуться к той другой жизни.
В Петербурге — балы.
В Петербурге — шляпки с перьями.
В Петербурге — школы для женщин.
А в Покровке — грязь по щиколотку и Прохор с сухарём в кармане.
Одной ночью, не в силах больше выносить эту злую тишину, Аксинья босиком выбежала за околицу. Луна стояла огромная, белая, как полотно перед росписью. Травы шептались под ветром, а река блестела, словно зеркало между двумя мирами.
Она стояла, обняв себя за плечи, и шептала:
— Я хочу иначе. Я не как все...
В ответ — только вой далёкой собаки и шорох старой ивы над обрывом.
А утром мать бросила ей через плечо:
— Осенью свадьба. Поговорила я с Прохоровой мамкой.
Голос был усталый, но твёрдый, как голодный февраль. Отец молчал. Только покашлял, да ткнулся глазами в пустую миску. Аксинья сжалась внутри. Словно тугую верёвку затянули вокруг сердца.
В тот вечер, когда запах капустных щей стоял в воздухе, она достала свою книжку. Последний раз открыла её на странице, где героиня с тонкими руками и высоко поднятой головой выходила в светлый зал под музыку.
Потом аккуратно, почти с нежностью, положила книжку в огонь.
Бумага вспыхнула быстро. Ярко. Ослепительно коротко.
И в этом свете, качаясь на слабых коленях из стороны в сторону, Аксинья поняла — всё. Нет её мечте. Нет Петербургу. Нет перьям на шляпах. Осталась только Покровка.
Да Прохор, пахнущий перегаром и конским потом.
Свадьба была скромной: гармошка, хлеб-соль на подносе, загулявшие соседи. Аксинья шла под венцом, в стареньком белом платке, в зябком, весеннем ветре. На губах — улыбка, на лице — спокойствие, а внутри — пустота.
И только где-то, глубоко-глубоко, теплилась маленькая, неистребимая искорка: а вдруг, когда-нибудь, кто-то из моих... сможет иначе.