БЕЗМОЛВИЯ ЗДЕСЬ ХВАТАЕТ... (Середина. Часть 2)
ЭПИЗОД XIII. Лесорубы.
СЦЕНА 1.
ВАСКОВ: Позади запасной позиции речушка протекала, мелкая, но шумная. За речушкой прямо от воды шел лес — непролазная темь осинников, бурелома, еловых чащоб. В двух шагах здесь человеческий глаз утыкался в живую стену подлеска, и никакие цейсовские бинокли не могли пробиться сквозь нее, уследить за ее изменчивостью, определить ее глубину.
В самом центре, чтоб немцы прямо в них уперлись, он Четвертак и Гурвич определил. Велел костры палить подымнее, кричать да аукаться, чтоб лес звенел. А из-за кустов не слишком все же высовываться: ну, мелькать там, показываться, но не очень.
Времени мало оставалось. Пока они для костров хворост таскали, он, не таясь (пусть слышат, пусть готовы будут!), топором деревья подрубал. Выбирал повыше, пошумнее, дорубал так, чтоб от толчка свалить, и бежал к следующему. Пот застилал глаза, нестерпимо жалил комар, но старшина, задыхаясь, рубил и рубил…
СЦЕНА 2.
Уже и бойцы его кричать устали, уже все деревья, что подрублены были, Осянина с Комельковой свалили, уже и солнце над лесом встало и речку высветило, а кусты той стороны стояли недвижимо и молчаливо.
КОМЕЛЬКОВА: Может, ушли?..
ВАСКОВ: Леший их ведает, может, и ушли. А ну… Годи.
Через речку, ольшаник затрепетал, раздался, и в прогалине ясно обозначилось заросшее ржавой щетиной молодое лицо.
КОМЕЛЬКОВА: Вижу...
ВАСКОВ: Разведка! Значит, решились все-таки прощупать чащу…
Он оглянулся: стоя сзади него на коленях, Евгения зло рвала через голову гимнастерку. Швырнула на землю, вскочила, не таясь.
ВАСКОВ: Стой!..
КОМЕЛЬКОВА: Рая, Вера, идите купаться!..
Звонко крикнула Женька и напрямик, ломая кусты, пошла к воде, звенящим голосом завела-закричала:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой...
Молчали кусты.
КОМЕЛЬКОВА: Девчата, айда купаться!.. Ивана зовите!.. Эй, Ванюша, где ты?..
ВАСКОВ: Эге-гей, иду!.. Идем сейчас, погоди!.. О-го-го-го!..
Музыкально-пластический переход.
СЦЕНА 3.
ВАСКОВ: Одевайся! И хватит с огнем играться! Хватит!.. Ушли они, ушли… Ну, все теперь!.. Теперь все, девчата, теперь им деваться некуда, ежели, конечно, Бричкина вовремя прибежит.
ОСЯНИНА: Прибежит. Она быстрая.
ВАСКОВ: А ну боец Четвертак, где там наша микстурка?..
ЧЕТВЕРТАК: Тут.
ВАСКОВ: Вот и давайте выпьем по маленькой за это дело. Выпьем, девчата, за ее быстрые ножки да за ваши светлые головы!..
Смех.
ВАСКОВ: Тут все захлопотали, полотенце на камнях расстелили, стали резать хлеб, сало, рыбу разделывать. И пока они занимались этими бабскими делами, старшина, как положено, сидел в отдалении, курил, ждал, когда к столу покличут, и устало думал, что самое страшное позади...
СЦЕНА 4.
Васков опыт имел — не только боевой, но и охотничий — и понимал, что врага да медведя с глазу спускать не годится. Леший его ведает, что он там еще напридумает, куда рванется, где оставит секреты. Тут же выходило прямо как на плохой охоте, когда не поймешь, кто за кем охотится: медведь за тобой или ты за медведем. И чтобы такого не случилось, старшина девчат на берегу оставил, а сам с Осяниной произвел поиск.
ВАСКОВ: Держи за мной, Маргарита. Я стал — ты стала, я лег — ты легла. С немцем в хованки играть — почти как со смертью, так что в ухи вся влезь. В ухи да в глаза.
Сам он впереди держался. Так прошли они гряду, выбрались на основную позицию, а потом — в соснячок.
ВАСКОВ: Чуешь? Подвела немца культура: кофею захотел.
ОСЯНИНА: Почему так думаете?
ВАСКОВ: Дымком тянет, значит, завтракать уселись. Только все ли шестнадцать?.. (Подумав). Подсчитать их придется, Маргарита, не отбился ли кто. Слушай вот что. Ежели стрельба поднимется — уходи немедля, в ту же секунду уходи. Забирай девчат и топайте прямиком на восток, аж до канала. Там насчет немца доложишь, хотя, мыслю я, знать они об этом уже будут, потому как Лизавета Бричкина вот-вот должна до разъезда добежать. Все поняла?
ОСЯНИНА: Нет., А вы?
ВАСКОВ: Ты это, Осянина, брось. Мы тут не по грибы-ягоды ходим. Уж ежели обнаружат меня, стало быть, живым не выпустят, в том не сомневайся. И потому сразу же уходи. Ясен приказ?
Рита промолчала.
ВАСКОВ: Что отвечать должна, Осянина?
ОСЯНИНА: Ясен — должна отвечать.
Старшина усмехнулся и, пригнувшись, побежал к ближайшему валуну.
СЦЕНА 5.
ОСЯНИНА: Из всех довоенных событий Рита Муштакова ярче всего помнила школьный вечер, она помнила его так, словно он только-только окончился и застенчивый лейтенант Осянин все еще шагал рядом по гулким деревянным тротуарам маленького приграничного городка. Лейтенант еще никаким не был героем, в состав делегации попал случайно и ужасно стеснялся. Рита тоже была не из бойких. Просто они с лейтенантом Осяниным случайно оказались рядом и сидели, боясь шевельнуться и глядя строго перед собой. А потом был общий фант: станцевать вальс — и они станцевали. А потом стояли у окна. А потом... Да, потом он пошел ее провожать. Они даже простились не за руку: просто кивнули друг другу, и все. Лейтенант уехал на заставу и каждую субботу писал ей очень короткое письмо. А она каждое воскресенье отвечала длинным. Так продолжалось до лета: в июне он приехал в городок на три дня, сказал, что на границе неспокойно, что отпусков больше не будет и поэтому им надо немедленно пойти в загс. Рита была первой из их класса, кто вышел замуж. И более счастливой девушки на свете просто быть не могло. Через год она родила мальчика (назвали его Альбертом — Аликом), а еще через год началась война.
СЦЕНА 6.
Как Рита ни прислушивалась, как ни ожидала, Федот Евграфыч появился неожиданно.
ВАСКОВ: Плохой ты боец, товарищ Осянина. Никудышный боец.
ОСЯНИНА: (Улыбнулась). Почему?
ВАСКОВ: Растопырилась на пеньке, что семейная тетерка. А приказано было лежать.
ОСЯНИНА: Мокро там очень, Федот Евграфыч.
ВАСКОВ: Мокро... Твое счастье, что кофей они пьют, а то бы враз концы навели.
ОСЯНИНА: Значит, угадали?..
ВАСКОВ: Я не ворожея, Осянина, Десять человек пищу принимают — видал их. Двое — в секрете: тоже видал. Остальные, полагать надо, службу с других концов несут. Устроились вроде надолго: носки у костра сушат. Так что самое время нам расположение менять. Я тут по камням полазаю, огляжусь, а ты, Маргарита, дуй за бойцами. И скрытно — сюда. И чтоб смеху ни-ни!
ОСЯНИНА: Я понимаю.
ВАСКОВ: Да, там я махорку свою сушить выложил: захвати, будь другом. И вещички само собой.
ОСЯНИНА: Захвачу, Федот Евграфыч.
ВАСКОВ: Пока Осянина за бойцами бегала, Васков все соседние и дальние каменья на животе излазал. Высмотрел, выслушал, вынюхал все, но ни немцев, ни немецкого духу нигде не чуялось, и старшина маленько повеселел. Ведь уже по всем расчетам выходило, что Лиза Бричкина вот-вот до разъезда доберется, доложит, и заплетется вокруг диверсантов невидимая сеть облавы. К вечеру — ну, самое позднее к рассвету! — подойдет подмога, он поставит ее на след и... и отведет своих девчат за скалы. Подальше, чтоб мата не слыхали, потому как без рукопашной тут не обойдется.
Курить до тоски хотелось, потому как третий, поди, час лазал он по скалам да по рощицам, от соблазну кисет на валуне оставив, у девчат. А вот и они подтянулись.
ВАСКОВ: Кисет прихватила?
ОСЯНИНА: Забыла! Федот Евграфыч, миленький, забыла!..
ВАСКОВ: (Крякнул старшина). Ах ты ж, женский пол беспамятный, леший тебя растряси! (Помолчав). Ну, ничего, ладно уж. Махорка имеется... Сидор-то мой не забыли, случаем?
ГУРВИЧ: Я принесу! Я знаю, где он лежит!..
ВАСКОВ: Куда, боец Гурвич?.. Товарищ переводчик!..
Какое там: только сапоги затопали...
А топали сапоги потому, что Соня Гурвич доселе никогда их не носила и по неопытности получила в каптерке на два номера больше. Когда сапоги по ноге, — они не топают, а стучат: это любой кадровик знает. Но Сонина семья была штатской, сапог там вообще не водилось, и даже Сонин папа не знал, за какие уши их надо тянуть...
ВАСКОВ: Вроде Гурвич крикнула?..
Прислушались: тишина висела над грядой, только чуть посвистывал ветер.
ОСЯНИНА: Нет. Показалось.
ВАСКОВ: Комелькова, за мной. Остальным здесь ждать.
ЭПИЗОД XIV. Бой.
Это центральное событие, без которого нет смысла постановки данного произведения. То есть отображение бессмысленности войны. Особенно когда погибают молодые девчата.
СЦЕНА 1.
Гибель Гурвич. Бежит по тропинке, торопится и даже не замечает противника. Двое с автоматами неожиданно появляются ей на встречу. И все происходит очень быстро – финка одного из них вонзается ей прямо в сердце.
КОМЕЛЬКОВА: Немцы?..
Старшина не ответил. Васков осторожно поднял камешек: черная густая капля свернулась на нем, как живая. Женька дернула головой, хотела закричать и — задохнулась.
ВАСКОВ: Неаккуратно… (Осмотрелся). Неаккуратно...
И шагнул за скалу. В расселине, скорчившись, лежала Гурвич.
ВАСКОВ: Вот ты почему крикнула. Ты потому крикнуть успела, что удар у него на мужика был поставлен. Не дошел он до сердца с первого раза: грудь помешала... Полежи тут покуда, Сонечка.
Судорожно всхлипнула сзади Женька.
ВАСКОВ: Некогда трястись, Комелькова. (Сам себе). Ты у меня не крикнешь... Нет, не крикнешь... (Комельковой). Отдышись… Тут где-то они. Близко где-то. (осматривается). А… Вон они. Мимо пройдут. Здесь будь. Как я утицей крикну, шумни чем-либо. Ну, камнем ударь или прикладом, чтоб на тебя они глянули, и обратно замри. Поняла ли?
КОМЕЛЬКОВА: Поняла.
ВАСКОВ: Значит, как утицей крикну. Не раньше.
Он глубоко, сильно вздохнул и прыгнул через валун в березняк — наперерез.
ВАСКОВ: Главное дело — надо было успеть с солнца забежать, чтоб в глазах у них рябило. И второе главное дело — на спину прыгнуть. Обрушиться, сбить, ударить и крикнуть не дать. Чтоб как в воду... Конечно, он стрелять отсюда спокойно мог, без промаха, но не уверен был, что выстрелы до основной группы не докатятся, а до поры шум поднимать было невыгодно. Поэтому он сразу наган вновь в кобуру сунул, клапан застегнул, чтоб, случаем, не выпал, и проверил, легко ли ходит в ножнах финский трофейный нож. Око за око, нож за нож — только так сейчас дело решалось, только так. Немцы свободно шли, без опаски: задний даже галету грыз, облизывая губы. Старшина определил ширину их шага, просчитал, прикинул, когда с ним поравняются, вынул финку и, когда первый подошел на добрый прыжок, крякнул два раза коротко и часто, как утка. Немцы враз вскинули головы, но тут Комелькова грохнула позади них прикладом о скалу, они резко повернулись на шум, и Васков прыгнул. Он точно рассчитал прыжок: и мгновение точно выбрано было, и расстояние отмерено — тик в тик. Упал немцу на спину, сжав коленями локти. И не успел фриц тот ни вздохнуть, ни вздрогнуть, как старшина рванул его левой рукой за лоб, задирая голову назад, и полоснул отточенным лезвием по натянутому горлу. Именно так все задумано было: как барана, чтоб крикнуть не мог, чтоб хрипел только, кровью исходя. И когда он валиться начал, комендант уже спрыгнул с него и метнулся ко второму. Всего мгновение прошло, одно мгновение: второй немец еще спиной стоял, еще поворачивался. Но то ли сил у Васкова на новый прыжок не хватило, то ли промешкал он, а только не достал этого немца ножом. Автомат вышиб, да при этом и собственную финку выронил: в крови она вся была, скользкая, как мыло. Глупо получилось: вместо боя — драка, кулачки какие-то. Фриц хоть и нормального роста, цепкий попался, жилистый: никак его Васков согнуть не мог, под себя подмять. Барахтались на мху меж; камней и березок. И обмяк вдруг, как мешок, обмяк, и Федот Евграфыч сперва не понял, не расслышал первого-то удара. А второй расслышал: глухой, как по гнилому стволу. Кровью теплой в лицо брызнуло, и немец стал запрокидываться, перекошенным ртом хватая воздух. Старшина отбросил его, вырвал нож и коротко ударил в сердце.
КОМЕЛЬКОВА: Только тогда старшина оглянулся: Женька стояла перед ним, держа винтовку за ствол, как дубину. И приклад той винтовки весь был в крови.
ВАСКОВ: Молодец, Комелькова... Благодарность тебе... объявляю... Хотел встать и не смог. Так и сидел на земле, словно рыба, глотая воздух. Только на того, первого, оглянулся: здоров был немец, как бык здоров. Ну вот, Женя… На двоих, значит, меньше их стало...
Женька вдруг бросила винтовку и, согнувшись, пошла за кусты, шатаясь, как пьяная. Упала там на колени: тошнило ее, выворачивало, и она, всхлипывая, все кого-то звала — маму, что ли...
КОМЕЛЬКОВА: Уйдите...
ВАСКОВ: Старшина встал. Колени еще дрожали, и сосало под ложечкой, но время терять было уже опасно. Он не трогал Комелькову, не окликал, по себе зная, что первая рукопашная всегда ломает человека, преступая через естественный, как жизнь, закон «не убий». Вставай, Женя. Брось. Попереживала, и будет. Тут одно понять надо: не люди это. Не люди, товарищ боец, не человеки, не звери даже — фашисты. Вот и гляди соответственно.
Помог встать.
ВАСКОВ: Может, ополоснешься?
Женька помотала головой.
ВАСКОВ: Наших сама найдешь или проводить?
КОМЕЛЬКОВА: Найду.
ВАСКОВ: Ступай. И — к Соне приходите. Туда, значит... Может, боишься одна-то?
КОМЕЛЬКОВА: Нет.
ВАСКОВ: С опаской иди все же. Понимать должна.
КОМЕЛЬКОВА: Понимаю.
ВАСКОВ: Ну, ступай. Не мешкайте там, переживать опосля будем.
Разошлись.
ВАСКОВ: Соня тускло глядела в небо полузакрытыми глазами. Старшина попытался прикрыть их, и у него ничего не вышло. Тогда он расстегнул кармашки на ее гимнастерке и достал оттуда комсомольский билет, справку о курсах переводчиков, два письма и фотографию. На фотографии той множество гражданских было, а кто в центре — не разобрал Васков: здесь аккурат нож ударил. А Соню нашел: сбоку стояла в платьишке с длинными рукавами и широким воротом: тонкая шея торчала из того ворота, как из хомута.
ГУРВИЧ: На дверях их маленького домика за Немитой висела медная дощечка: «ДОКТОР МЕДИЦИНЫ СОЛОМОН АРОНОВИЧ ГУРВИЧ». И хотя папа был простым участковым врачом, а совсем не доктором медицины, дощечку не снимали, так как ее подарил дедушка и сам привинтил к дверям. А еще висела возле дверей ручка от звонка, и ее надо было все время дергать, чтобы звонок звонил. И сквозь все Сонино детство прошел этот тревожный дребезг: днем и ночью, зимой и летом. У них была очень дружная и очень большая семья: дети, племянники, бабушка, незамужняя мамина сестра, еще какая-то дальняя родственница, и в доме не было кровати, на которой спал бы один человек, а кровать, на которой спали трое, была. Еще в университете Соня донашивала платья, перешитые из платьев сестер, — серые и глухие, как кольчуги. И долго не замечала их тяжести, потому что вместо танцев бегала в читалку и во МХАТ, если удавалось достать билет на галерку. А заметила, сообразив, что очкастый сосед по лекциям совсем не случайно пропадает вместе с ней в читальном зале. Это было уже спустя год, летом. А через пять дней после их единственного и незабываемого вечера в Парке культуры и отдыха имени Горького сосед подарил ей тоненькую книжечку Блока и ушел добровольцем на фронт. Да, Соня и в университете носила платья, перешитые из платьев сестер. Длинные и тяжелые, как кольчуги... Недолго, правда, носила: всего год. А потом надела форму. И сапоги — на два номера больше. В части ее почти не знали: она была незаметной и исполнительной — и попала в зенитчицы случайно. Ждали немцы Соню или она случайно на них напоролась? Бежала без опаски по дважды пройденному пути, торопясь притащить ему, старшине Васкову, махорку ту, трижды клятую. Бежала, радовалась и понять не успела, откуда свалилась на хрупкие плечи потная тяжесть, почему пронзительной, яркой болью рванулось вдруг сердце. Нет, успела. И понять успела и крикнуть, потому что не достал нож до сердца с первого удара: грудь помешала.
СЦЕНА 2.
Команда его подошла. Галя Четвертак закричала было, затряслась, Соню увидев, но Осянина крикнула зло:
ОСЯНИНА: Без истерик тут!..
И Галя смолкла.
ОСЯНИНА: Отличница была. Круглая отличница — и в школе и в университете.
ВАСКОВ: Да. Стихи читала. А главное, что могла нарожать Соня детишек, а те бы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом... Ну, обряжайте.
Музыкально-пластический переход.
ВАСКОВ: Стойте. Кладите тут покуда. (Не глядя). Осянина, за ноги ее подержи,
ОСЯНИНА: Зачем?
ВАСКОВ: Держи, раз велят! Да не здесь — за коленки!..
И сапог с ноги Сониной сдернул.
ОСЯНИНА: Зачем?.. Не смейте!..
ВАСКОВ: А затем, что боец босой, вот зачем,
ЧЕТВЕРТАК: (Затряслась). Нет, нет, нет!..
ВАСКОВ: Не в цацки же играем, девоньки. О живых думать нужно: на войне только этот закон. Держи, Осянина. Приказываю, держи.
Сдернул второй сапог, кинул Гале Четвертак.
ВАСКОВ: Обувайся. И без переживаний давай: немцы ждать не будут. На карте отметим. После войны — памятник ей.
Сориентировал карту, крестик нанес. Глянул: а Четвертак по-прежнему в чуне стоит.
ВАСКОВ: Боец Четвертак, в чем дело? Почему не обута?
ЧЕТВЕРТАК: Нет!.. Нет, нет, нет! Нельзя так! Вредно! У меня мама — медицинский работник...
ОСЯНИНА: Хватит врать! Хватит! Нет у тебя мамы! И не было! Подкидыш ты, и нечего тут выдумывать!..
Заплакала Галя. Горько, обиженно — словно игрушку у ребенка сломали...
КОМЕЛЬКОВА: Ну зачем же так, ну зачем? Нам без злобы надо, а то остервенеем. Как немцы, остервенеем...
Смолчала Осянина.
ЧЕТВЕРТАК: Война застала Галю на третьем курсе, и в первый же понедельник вся их группа в полном составе явилась в военкомат. Группу взяли, а Галю нет, потому что она не подходила под армейские стандарты ни ростом, ни возрастом. Но Галя, не сдаваясь, упорно штурмовала военкома и так беззастенчиво врала, что ошалевший от бессонницы подполковник окончательно запутался и в порядке исключения направил Галю в зенитчицы. Осуществленная мечта всегда лишена романтики. Реальный мир оказался суровым и жестоким и требовал не героического порыва, а неукоснительного исполнения воинских уставов. А не врать Галя просто не могла. Собственно, это была не ложь, а желания, выдаваемые за действительность И появилась на свет мама — медицинский работник, в существование которой Галя почти поверила сама.
СЦЕНА 3.
Вбегает Васков.
ВАСКОВ: Немцы! Осянина, из автомата стреляла когда?
ОСЯНИНА: Из нашего только.
ВАСКОВ: Ну, держи фрицевский. Освоишь, мыслю я. Длинно не стреляй: вверх задирает. Коротко жаль.
ВАСКОВ: Счастье, что старшина первым их увидел. Как из-за валуна сунулся, так и увидел: двое в упор на него, а следом остальные. И опоздай старшина ровно на семь шагов — кончилась бы на этом вся их служба. В две бы хороших очереди кончилась. Но семь этих шагов были с его стороны, сделаны, и потому все наоборот получилось. И отпрянуть успел, и девчатам махнуть, чтоб рассыпались, и гранату из кармана выхватить. Хорошо, с запалом граната была: шарахнул ею из-за валуна, а когда рвануло, ударил из автомата. В уставе бой такой встречным называется. А характерно для него то, что противник сил твоих не знает: разведка ты или головной дозор — им это непонятно. И поэтому главное тут — не дать ему опомниться. Треск стоял оглушительный, потому что били фрицы в его валун из всех активных автоматов. Лицо ему крошкой каменной иссекло, глаза пылью запорошило, и он почти что не видел ничего: слезы ручьем текли. И утереться времени не было.
ОСЯНИНА: Но не сунулись диверсанты. Голов даже не подняли, потому что прижал их второй автомат — Осяниной. Коротко била, прицельно, в упор и дала секундочку старшине. Ту секундочку, за которую потом до гробовой доски положено водкой поить.
КОМЕЛЬКОВА: Сколько тот бой продолжался, никто не помнил. Если обычным временем считать, — скоротечный был бой, как и положено встречному бою по уставу. А если прожитым мерить — силой затраченной, напряжением, — на добрый пласт жизни тянуло, а кому и на всю жизнь. Женька быстро опомнилась: била в белый свет, как в копейку. Попала — не попала: это ведь не на стрельбище, целиться некогда.
ЧЕТВЕРТАК: Галя Четвертак настолько испугалась, что и выстрелить-то ни разу не смогла. Лежала, спрятав лицо за камнем и уши руками зажав; винтовка в стороне валялась.
ВАСКОВ: Два автомата да одна трехлинеечка — всего-то огня было, а немцы не выдержали. Не потому, конечно, что испугались, — неясность была. И, постреляв маленько, откатились. Без огневого прикрытия, без заслона, просто откатились. В леса, как потом выяснилось.
Враз смолк огонь.
ВАСКОВ: Все..
Тишина могильная стояла, аж звон в ушах.
ОСЯНИНА: Задело вас?
ВАСКОВ: Нет. Ты поглядывай там, Осянина. Поглядывай…
ОСЯНИНА: Вы коммунист, товарищ старшина?
ВАСКОВ: Член партии большевиков...
ОСЯНИНА: Просим быть председателем на комсомольском собрании.
ВАСКОВ: Собрании?..
Увидел: Четвертак ревет в три ручья. А Комелькова — в копоти пороховой, что цыган, — глазищами сверкает.
ОСЯНИНА: Трусость!.. Вот оно что...
ВАСКОВ: Собрание — это хорошо. Это замечательно: собрание! Мероприятие, значит, проведем, осудим товарища Четвертак за проявленную растерянность, протокол напишем. Так?..
Молчали девчата. Даже Галя реветь перестала: слушала, носом шмыгая.
ВАСКОВ: А фрицы нам на этот протокол свою резолюцию наложат. Годится?.. Не годится. Поэтому как старшина и как коммунист тоже отменяю на данное время все собрания. И докладываю обстановку: немцы в леса ушли. В месте взрыва гранаты крови много: значит, кого-то мы прищучили. Значит, тринадцать их, так надо считать. Это первый вопрос. А второй вопрос — у меня при автомате одна обойма осталась непочатая. А у тебя, Осянина?
ОСЯНИНА: Полторы.
ВАСКОВ: Вот так. А что до трусости, так ее не было. Трусость, девчата, во втором бою только видно. А это растерянность просто. От неопытности. Верно, боец Четвертак?
ЧЕТВЕРТАК: (Всхлипывает). Верно...
ВАСКОВ: Тогда и слезы и сопли утереть приказываю. В поиск со мной идет боец Четвертак. Здесь — Осянина старшая. Задача: следом двигаться на большой дистанции. Ежели выстрелы услышите — затаиться приказываю. Затаиться и ждать, покуда мы не подойдем. Ну, а коли не подойдем — отходите. Скрытно отходите через наши прежние позиции на запад. До первых людей; там доложите.
СЦЕНА 4.
Гибель Четвертак. Она, дрожа от страха, прячется в кустах. Однако, когда немцы проходят мимо, неожиданно выскакивает и с криками бежит прочь. Они срезают ее автоматной очередью.
ВАСКОВ: Почему немцы уклонились от боя? Уклонились, опытным ухом наверняка оценив огневую мощь (точнее сказать, немощь) противника? Врага понимать надо. Всякое действие его, всякое передвижение для тебя яснее ясного быть должно. Только тогда ты за него думать начнешь, когда сообразишь, как сам он думает. Война — это ведь не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает. Но ни звука, ни запаха не дарил ему ветерок, и Васков шел пока что без задержек. И девка эта непутевая сзади плелась. Нормально шла, как приказано. Только без легкости, вяло — так это от пережитого, от свинца над головой.
ЧЕТВЕРТАК: А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.
Васков поднял руку: вправо уходил след. Останавливается.
ВАСКОВ: (Тихо). Жди, здесь.
ЧЕТВЕРТАК: Ладно…
ВАСКОВ: Пошел вправо. Раздвинул кусты. «Пристрелили, — определил старшина. — Свои же, в затылок. Раненого добивали: такой, значит, закон...»
Плюнул Васков. На мертвых плюнул, хоть и грех этот — самый великий из всех. Но ничего к ним не чувствовал, кроме презрения: вне закона они для него были. По ту сторону черты, что человека определяет. Человека ведь одно от животных отделяет: понимание, что человек он. А коли нет понимания этого — зверь. О двух ногах, о двух руках, и — зверь. Лютый зверь, страшнее страшного. И тогда ничего по отношению к нему не существует: ни человечности, ни жалости, ни пощады. Бить надо. Бить, пока в логово не уползет. И там бить, покуда не вспомнит, что человеком был, покуда не поймет этого. «Значит, такой закон?.. Учтем».
Вернулся, где Четвертак ждала.
ВАСКОВ: Двоих мы там прищучили, Галя! Двоих — стало быть, двенадцать осталось. А это нам не страшно, товарищ боец. Это нам, считай, пустяки!..
Ничего она в ответ не сказала, не улыбнулась даже.
ВАСКОВ: Про Павла Корчагина читала когда?
Посмотрела на него Четвертак эта, как на помешанного, но кивнула, и Федот Евграфыч приободрился.
ВАСКОВ: Читала, значит. А я его, как вот тебя, видел. Да. Возили нас, отличников боевой и политической, в город Москву. Ну, там Мавзолей смотрели, дворцы всякие, музеи и с ним встречались. Он — не гляди, что пост большой занимает, — простой человек. Сердечный. Усадил нас, чаем угостил: как, мол, ребята, служится...
ЧЕТВЕРТАК: Ну, зачем же вы обманываете, зачем? Паралич разбил Корчагина. И не Корчагин он совсем, а Островский. И не видит он ничего и не шевелится, и мы ему письма всем техникумом писали.
ВАСКОВ: Ну, может, другой какой Корчагин?.. Ну, может, ошибся. Не знаю. Только говорили, что...
Хрустнула впереди ветка.
ВАСКОВ: В куст! И замри!.. Старшина не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...
ЧЕТВЕРТАК: Диверсанты на прямую вышли, оставляя куст, где Четвертак пряталась, метрах в двадцати левее. Немцы шли молча, пригнувшись и выставив автоматы. Прикрытые дозорами, они почти не глядели по сторонам, цепко всматриваясь вперед и каждый миг ожидая встречного выстрела. Через несколько шагов они должны были оказаться в створе между Четвертак и Васковым, и с этого мгновения спины их уже были бы подставлены охотничьему прищуру старшины. С шумом раздались кусты, и из них порскнула вдруг Галя. Выгнувшись, заломив руки за голову, метнулась через поляну наперерез диверсантам, уже ничего не видя и не соображая.
— А-а-а...
Коротко ударил автомат. С десятка шагов ударил в тонкую, напряженную в беге спину, и Галя с разлету сунулась лицом в землю, так и не сняв с головы заломленных в ужасе рук. Последний крик ее затерялся в булькающем хрипе, а ноги еще бежали, еще бились, вонзаясь в мох носками Сониных сапог. Замерло все на поляне. На секунду какую-то замерло, и даже Галины ноги дергались замедленно, точно во сне.
Музыкально-пластический переход.
Ссылки будут обновляться по мере публикации:
Начало: Часть 1. https://dzen.ru/a/aBycWzJ1WVJyIAbD
Начало: Часть 2 https://dzen.ru/a/aBzLvsXXdBIsFZgk
Середина: Часть 1 https://dzen.ru/a/aB1XBuGj0wMyzmda
Окончание: Часть 1 и 2 (10 мая 2025)