Весна подкралась тихо, без фанфар.
В воздухе пахло ещё сыростью, но уже можно было идти без шапки, ловить солнце на скулы и чувствовать, как кожа будто размораживается от весеннего тепла. Асфальт уже темнел проплешинами и воздух пах одновременно старой листвой, табаком и чем-то смутно обнадёживающим.
Катя пришла домой с письмом в руках.
Дрожащие пальцы, пересохшее горло, вихрь слов в голове: “Ты принята. Гёттинген. Стажировка. Ментор. Стипендия.”
Она стояла на кухне, где пахло голубцами и стиральным порошком, мама вопросительно смотрела на неё поверх очков.
— Мама… меня взяли, — выдохнула она.
— Куда?
— Германия. Филфак. На три месяца.
Мама замерла. Потом вытерла руки о фартук, присела на табурет.
— Ты что, серьёзно собираешься ехать?
Катя смотрела, как руки на её коленях непроизвольно сцепились.
— Ну… Это же шанс.
Мама вздохнула. Медленно, как будто взвешивая не воздух — судьбу.
— Кать. У тебя тут всё. Дом. Я. И Паша… Он ведь перспективный парень. Спокойный, надёжный. Думаешь, если ты сейчас уедешь — он будет тебя ждать?
— Он сказал — подождёт, — Катя надеялась, что фраза прозвучала уверенно, но голос её предательски дрогнул.
Мама встала, подошла ближе, погладила по плечу.
— Поверь матери. Я знаю, как бывает. Слишком умная, слишком рвущаяся — и останешься одна. Ты не хуже других, Кать, в чем-то даже лучше. Но... не нужно прыгать выше головы.
Катя ничего не ответила. Но вечером открыла ноутбук и написала отказ.
“Личные обстоятельства. Спасибо за доверие.”
Через несколько дней Катя встретилась с Пашей. Они шли по набережной, и в глазах его плескалась тень: что-то между жалостью и раздражением.
— Ну что, решила остаться? — спросил он, затушив сигарету.
— Да. Не хочу уезжать. Тут же всё родное, наше. И... ты тоже здесь.
Он покосился.
— Ты серьёзно думаешь, что у тебя здесь больше перспектив, чем там?
Катя замолчала, а Паша презрительно усмехнулся.
— Ладно. Каждому своё. Просто… Ты могла бы хотеть больше. Но, видимо, тебе и так нормально. Мамина юбка, знакомые улицы. Зато безопасно.
Она не нашла слов. Не потому что не знала, что сказать. А потому что внутри всё кричало: “Я осталась ради тебя. Ты должен… остаться со мной.”
Потом всё развалилось очень быстро. Он стал холоднее. Жестче. Исчезал “на выходные”. Однажды она проснулась — и не получила ни “доброе утро”, ни “ты где?”. А вечером он написал:
"Я получил приглашение на стажировку. В Германии. Через месяц уезжаю. Не держи зла, ты хорошая. Просто нам не по пути."
Катя сидела на кухне. Чайник кипел. Мама резала картошку.
— Он уезжает, — сказала она.
Мама остановилась.
— Вот как… — и после паузы добавила: — Ну что ж. Мужики боятся сильных. Он поймёт. Вернётся.
— Но я же… осталась. Как ты мне советовала, осталась ради него. Я отказалась от перспектив ради... ради чего, мама?! - Катя не смогла сдержать крика.
Мама тяжело вздохнула.
— А чего ты меня слушала?
Катя не ответила. Ее словно окатило ледяной водой... И правда, зачем она послушала?.. Катя отвернулась, судорожно всхлипнула и почувствовала, как сердце в груди будто оттягивает вниз — тянет ко дну, туда, где нет воздуха.
Не рана. А дыра. И из неё — тишина.
В тот вечер, когда мама ушла спать, Катя достала дневник, открыла страницу с записью за прошлый год: “Если любишь — можно и остаться. Пусть шанс уйдёт. Зато ОН рядом.”
И ниже дописала дрожащей рукой: “Остаться ради него — не значит, что он останется. Женщина, которая не идёт за собой, остается одна даже в паре.”
В углу приписала: “Сначала Саша. Теперь — Паша. Я снова молчала, чтобы меня не бросили. Но снова осталась — с пустыми руками.”