Катя вышла замуж в двадцать два. После Паши хотелось чего-то простого и понятного.
Муж казался неплохим: не критиковал, не врал, не исчезал. Работал в отделе снабжения, приносил из столовой обеды, чинил розетки, мог повесить полочку. Сказал однажды:
— Ты у меня хозяйственная. Умничка. Мне с тобой так хорошо.
Катя ухватилась за это слово — “умничка” — как за спасательный круг. Она тогда ещё не знала, что спасается от себя самой.
Им досталась комната в общежитии для молодых специалистов. Форточка не закрывалась, стол был один на двоих, соседка сверху стирала по ночам. Но было уютно. Катя гладила его рубашки, варила борщ, приносила книги и читала, когда вслух, когда про себя.
Муж сначала с интересом слушал. Потом просто кивал. Потом стал морщиться и включать погромче телевизор.
— Катя, ты опять со своей чепухой. Зачем ты это читаешь вообще?
— Просто интересно. Там статья…
— Да что ты в этой статье поймёшь. Отдохни лучше.
— Ты всё время умничаешь, — сказал он однажды.
— Я просто…
— Пожалуйста, просто замолчи. Мы не на собеседовании.
Катя замолчала. Где-то в глубине уже лежало: “С тобой как на олимпиаде.” Саша. Потом Паша. Теперь — муж.
Она изменила себя аккуратно, с любовью. Слова стали мягче. Интонации — легче. Темы — безопаснее. Вместо Чехова — гречка, вместо статьи — “как варить яйца вкрутую”. Когда он говорил — она слушала. Когда спорил с телевизором — соглашалась. Когда злился — не спорила.
Она стала той, кем хотела быть для него. Чтобы любил. Чтобы не ушёл. Чтобы, может, остался. Но он начал шутить. Сначала легко, потом шутки стали злыми и колючими.
— Катя теперь у нас кулинарный новатор. Борщ пересолила — назвала это “авторской интерпретацией”.
— У неё мозги после брака выключились. Или это гормоны. Хз. Гуманитарий — диагноз навсегда.
Смеялись все. И она — тоже. А внутри всё тише шелестел кто-то знакомый: “Я больше не читаю. Я больше не думаю. Но я — всё равно не подхожу.”
Однажды вечером, за столом у друзей, кто-то заговорил о Чехове. Катя, не подумав, вставила:
— А вы знаете, он в юности хотел стать врачом? Но…
— Катя, не начинай, — перебил муж громко, с усмешкой, — университет ты закончила давно. В Германию вместо тебя поехала другая. Она, кстати, теперь писательница. Богатая. На телевидении выступает. А ты… ну что ты можешь сказать умного, а?
— Лучше молчи — за умную примут, — это он ей уже тише, на ухо. И громко добавил:
— Баба должна быть мягкой и тёплой, а не умной. Да, мужики?
Кто-то захохотал. Катя почувствовала, как у неё пересохло во рту. Словно в горло кто-то всунул вату и крепко держит. Глаза защипало и реальность стала расплываться.
И в этот момент — всё кончилось. Любовь. Надежда. Понимание, зачем она старалась стать проще.
Через неделю он сказал:
— Катя, ты стала какой-то пустой. Ничего не читаешь, не развиваешься. Мне с тобой скучно. Как с кухонным таймером.
— Я старалась быть такой, как тебе нужно…
— А мне такая не нужна. Я не могу жить с дурой. У меня, в отличии от тебя, есть амбиции!
Он собрал вещи. Ушёл. Катя не звонила, не умоляла. Не плакала. Она просто стояла у окна, смотрела, как с крыши стекает весенний дождь и не понимала — кто теперь она, если никто её не выбрал.
Мама пришла на следующий день. Поставила кастрюльку с супом, убрала грязную посуду со стола, села рядом.
— Ну и чего? Умничала, да? Не выдержал?
Катя только покачала головой:
— Он назвал меня дурой.
Мама посмотрела, как на пустую тарелку:
— Ну а кто ж ты ещё. Такого мужика упустить! Писательницей ты не стала. В Германию не поехала. Так хоть замужем бы осталась. А теперь… что?
Катя опустила глаза. И подумала: “Да. Теперь — ничего.”
Вечером, в пустой комнате, в которой пахло хлоркой и пылью, она достала дневник и написала:
“Я стала той, кем меня просили быть. Простая. Глупая. Молчащая. И всё равно — оказалась лишней.
А может, всё дело в том, что я — вовсе не лишняя, а просто никому не нужная такая, какая я есть.”