На кухне пахло борщом, чуть пригоревшим луком и яблоками, оставшимися с пятницы. Телевизор гудел в зале, звук был тихий, будто кто-то не хотел мешать разговорам, но всё равно прислушивался краем уха.
Катя сидела за кухонным столом, болтая ногами. На ней была длинная (потому что старая мамина) футболка с медвежонком и заколка с жёлтой ромашкой, уже немного треснутая. Она сосредоточенно грызла карандаш и рисовала домик: крыша, труба, облака, дымочек — как учили в садике.
— Не забудь нарисовать окна, — сказала мама, не оборачиваясь от плиты.
— А если без окон? — Катя прищурилась. — Ну вдруг там живут кроты.
— Кроты в таких домах не живут. Они живут в норке, под землей. А в доме - люди, и им нужен свет.
Катя пожала плечами, но окна дорисовала. Три: два больших, одно поменьше.
— Сегодня показывают фильм “Москва слезам не верит”, — сказала мама, и в её голосе было что-то такое, от чего у Кати всегда внутри что-то сжималось. — Вечером. Хочешь со мной посмотреть?
Катя кивнула. Не потому что сильно хотела, а потому что мама всегда смотрела этот фильм с таким лицом, будто в нём — что-то очень важное. Как будто внутри него была разгадка. Или наоборот тайна.
Они ели борщ молча. Мама положила ложку аккуратно, как всегда, и сказала:
— Знаешь, почему я тебя Катей назвала?
Катина ложка замерла на полпути, расплескав борщ. Мамин вопрос поставил ее в тупик.
— Ну… потому что тебе это имя нравится? Или бабушку так звали?
— Бабушку звали Светланой. Нет, дочка, потому что в этом фильме — главная героиня Катя. Умная. Сильная. Без мужа справилась. А потом и мужика нашла. Хорошего. Потому что не сдалась.
Катя кивнула, не совсем понимая. Без мужика — это как? Почему надо справляться?
— А папа меня как хотел назвать?
Мама на секунду застыла. Потом вздохнула и встала, чтобы убрать со стола. Собрала тарелки, поставила в раковину. Вымыла. И только потом ответила, не оборачиваясь:
— Папа много чего хотел. Но быстро передумал.
Катя больше не спрашивала. У неё в животе что-то сжалось, как будто борщ превратился в ледышку.
Вечером они легли на диван. Мама укуталась в плед, а Катя легла рядом, положив голову на её бок. На экране появилась та самая Катя — в простом платье, с уставшими глазами.
— Вот, — сказала мама, не отрываясь от экрана. — Смотри. Сильная. Одна. И не боялась никого, шла к своей цели. Сама.
Катя смотрела. Герои говорили что-то непонятное, взрослое. Но когда Гоша ушёл, хлопнув дверью, а героиня осталась одна — Катя почувствовала, как мама рядом напряглась.
— Он её бросил? — прошептала она.
— Нет, — тихо ответила мама. — Он просто не выдержал.
Катя прижалась крепче. А потом, уже лёжа в постели, спросила:
— Мам, а если я вырасту и буду умной… меня тоже никто не будет любить?
Мама вздрогнула. Погладила по голове.
— Всё будет хорошо, Кать. Главное — не высовывайся слишком. Мужчины этого не любят. Ум — хорошо. Но мягкость — лучше.
Катя смотрела в потолок. Из кухни доносился стук посуды и звук воды. Приходила соседка пить чай и мама мыла чашки, как всегда — немного дольше, чем нужно. Наверное, чтобы не слышать свои мысли.
Катя не могла заснуть. Ужасно хотелось понять: почему? Почему женщина из фильма — умная, красивая, добрая — была одна? И пусть потом тот Гоша вернулся, всё равно она... одна?
И почему мама сказала “не высовывайся”, хотя сама каждый день решает сто дел, не просит помощи, зарабатывает и даже начальницу из налоговой не боится? В голове всё спуталось.
Может, если я буду не как они? Чуть тише. Чуть скромнее. Чуть глупее…
Она села на кровати, обняв колени, и прошептала в темноту:
— Я хочу блокнотик. Красивый. Чтобы там… можно было думать.
В воскресенье мама принесла из “Союзпечати” тонкий блокнот в клеточку. На обложке — девочка с котенком и жёлтые цветы. Катя гладила её пальцем, будто проверяя: можно ли довериться.
С того дня она писала. Сначала — криво и наивно.
“Не спорить с мальчиками.”
“Если хочешь, чтобы тебя любили — не побеждай.”
“Мама красивая, но уставшая. Мне нельзя стать как мама. А может, надо быть как мама.”
Иногда мама открывала ящик стола и находила этот дневник. Читала украдкой, быстро. И что-то в ней тихо сжималось, но она закрывала блокнот, кладя его аккуратно на место — как будто не касалась.
“Я люблю тебя, Катя. Я оберегаю тебя, дочка…” — думала Людмила. — “Чтоб ты не осталась одна, как я.”
И не замечала, что именно с этих записей и начиналась новая одинокость.