Вот и дочитан этот семитомный роман: еще год назад даже представить себе не мог, что всего за два месяца не просто осилю, не с каким-то трудом и превозмоганием, но фактически с удовольствием, не имевшим себе равных в моем читательском опыте, прочту все тома этого удивительного текста. Это не какой-нибудь «Улисс», читающийся со скрипом и усилием, но зародыш Набокова, Газданова, Томаса Манна, Гессе и почти всего, что я люблю. Здесь нет экспериментов с пунктуацией, аморфного текста без знаков препинания, как в последнем эпизоде романа Джойса, но все выверено, классично, опыт таких авторов, как Гюго, Бальзак, Флобер, Золя, не отрицается, но аккумулируется, доводится до логической точки, до исчерпанности. После такого действительно остается писать лишь на жаргоне, как Селин. Что же принципиально нового дает в прибавлении к остальным шести томам «Обретенное время»? На первый взгляд, почти ничего: начинаясь ровно там, где кончается «Беглянка», то есть на свадьбе Жильберты Сванн и Робера де Сен-Лу, седьмая часть лишь где-то в середине объясняет свое название и дает ключ к расшифровке замысла Пруста. Этот ключ – творчество, писательское ремесло.
Единственный способ обрести время – создать текст, который его впитает, покажет его работу, непрерывное сосуществование прошлого и настоящего. «Обретенное время» демонстрирует минуты разочарования в своем призвании, фактически философский трактат, в котором автор почти с мастерством Бергсона излагает свои соображения о времени, смерти, любви, искусстве. И это выдающиеся страницы во всем семикнижии, лучшие наряду с фрагментами из «Пленницы» о музыке Вентейля и описанием мастерства Берма в театре (не помню, в каком томе, по-моему, в третьем). Как заметил Делез на первых страницах своей работы «Марсель Пруст и знаки»: «Автора заботит не столько работа памяти, сколько поиски истины». В этом смысле Пруст – не только прозаик, но еще и философ. Вы не представляете, какой опустошение охватывает вас, когда вы переворачиваете последнюю страницу «Обретенного времени»! Как жить дальше, когда это двухмесячное читательское путешествие длиною в три с половиной тысячи страниц закончено, что читать теперь? Есть соблазн снова открыть «Дар» Набокова или «Вечер у Клэр» Газданова, или что-нибудь из Вирджинии Вулф (благо, непрочитанного у нее для меня еще много).
Но в целом понимаешь, что ничего подобного уже не прочтешь, «В поисках утраченного времени» уникальны: это и повествование, и описание, и рассуждение. Да, это незаконченный роман, кто знает, быть может, редактура всех семи томов заняла бы у Пруста еще не одно десятилетие, будь он жив. Но это, как и последние фильмы Германа-отца, - произведения, которые не могут быть закончены в принципе, столь они глобальны и не по силам отдельному человеку. «Обретенное время», однако, само по себе не оставляет ощущения незавершенности: на лучших его страницах мы видим подлинную теорию литературы, оправдание «искусства для искусства» и критику реализма. Причем не с позиций оголтелого ницшеанского и бодлеровского панэстетизма, а изнутри самого писательского и человеческого опыта. Это одни из лучших страниц всего романа вообще. Пруст доказывает нем, что настоящая литература только и может быть сложной, она обречена быть ей, ее цель – не в описательском копировании внешних реалий жизни (хотя и здесь есть вершины, о которых автор не пишет, тот же Драйзер или Голсуорси, на мой вкус), а в погружении в предельный субъективизм переживания реальности и памяти.
Ни на один миг читатель Пруста не забывает, что читает роман, то есть нечто вымышленное, но оно столь тесно сплавлено с авторским опытом, что представить их отдельно решительно невозможно. Нет никакой эстетической объективности реализма, даже если он предельно фактологичен и очищен от личного. Реализм, даже если это научный натурализм Золя, невозможен, «Обретенное время» это доказывает. Ведь даже когда Пруст описывает вырождение аристократии, каждый персонаж, каждое лицо укоренены в его личном опыте, фантазии, воображении. Потому в романе нет ни одного реального лица под своим именем, хотя в седьмом томе много внимания уделено переживаниям и разговорам героев о Первой Мировой, почти также как о деле Дрейфуса в третьем или четвертом томе. То есть текст всего семикнижия не повисает в воздухе, но укоренен в социальном и политическом контексте своего времени, однако, это не анатомия нравов, не критицизм, и не сатира. Все здесь оплодотворено личностью рассказчика, автора, героя, тем самым пресловутым потоком его сознания, который един и при этом невероятно сложен на протяжении всех семи томов. В каком-то смысле Вейдле был прав, когда писал, что прустовский роман – это завершение литературы (всевозможные Борхесы, Фаулзы, Павичи и Рушди – всего лишь варианты постскриптумов к ней).
Какой же итог можно вывести из этого двухмесячного марафона чтения великого текста? Многое, конечно, уже забылось, что-то уже стерлось, что-то осталось, видимо, навсегда, но главное впечатление – радость от покорения одной из наиболее неприступных вершин всякого читательского опыта. И это не дутый авторитет, как «Улисс», достигая которого, лишь жалеешь, что зря потратил время, но счастье от того, сколь сильно ты обогатился, прочитав этот удивительный текст. И конечно, мне как философу по образованию, было куда интереснее читать отвлеченные рассуждения, чем бесконечные описания званых обедов и светской жизни (да, и концу я уже путался в персонажах, похожих друг на друга и лишенных какой бы то ни был характерности). Однако, то, что мне запомнилось, осталось в сознании как гвозди в доске, потрясло почти до рыданий. Прочитайте этот семитомный роман, потратьте на него время, вы мало где встретите такую глубину понимания и проживания человеческой жизни, вы проживете некий концентрат жизни, некую сгущенную субстанцию, которой мы, то есть те, кто не умеет так писать, лишены создать сами. Сам Пруст писал на страницах «Обретенного времени», что хотел создать стекло для читателя, через которое тот увидит свою собственную жизнь. Это у него получилось.
