У нас во дворе всегда было много животных. Люди то ли жалеют, то ли просто не знают, что делать — и оставляют коробки с котятами под подъездом, как посылку без адресата.
Потом уезжают по своим делам, а животные — остаются.
Мы, кто мог, подкармливали. Кто — с балкона хлеб бросит, кто — пельмени зачерствевшие выставит. Иногда строили из старых досок будки, клали туда одеяла, уже не нужные дома. Но по-настоящему приютили, кажется, только одного. Старого рыжего кота, которого все прозвали Василич. Почему — никто не помнил. Просто прижилось.
Он появился, как часто это бывает, — тихо, будто из ниоткуда.
В один день его не было, а в другой — он уже сидел возле мусорных баков, свернувшись клубком. Шерсть слипшаяся, пятнами выпадает. Ухо надорвано, глаза мутные. Хромал сильно. И видно было, что это не просто возраст, а беда за бедой.
Сначала его гнали. Особенно бабки во дворе — те, что сидят на лавке у подъезда и рулят миром. Дети тоже — от нечего делать кидали в него шишки или кричали.
Даже коты местные, более молодые и сильные, гоняли его от мисок, от еды, от любых тёплых мест. А он... не отвечал. Просто садился в уголок, отворачивал морду и терпел. Словно уже всё видел, всё понимал, и обижаться — не имело смысла.
Я сама сначала сторонилась. Думала: ну, заразный, может, блохастый, видно же — больной. А потом… потом началось.
Мой пёс, Тёма, сразу к нему потянулся. Не гавкнул, не порычал. Просто подошёл, понюхал и сел рядом. Не лез, не мешал — просто был рядом. Словно знал: старик доживает. Словно что-то щёлкнуло у него внутри.
Тёма — наш любимец.
Мы его щенком подобрали, в холода. Кто-то выбросил в коробке — он пищал у подъезда, дрожал. Я тогда даже ругалась с мужем: «Куда нам собака, с нашими болячками!» А потом посмотрела в эти глаза… Как у старого, доброго человека. Взяли. Вырос Тёма крупный, умный. Никогда не был особо ласковым — не на коленках лежать, не целоваться. Но рядом был всегда. Как тень. Как молчаливая поддержка.
И вот теперь — он начал приносить Василичу еду.
Сначала я не поняла. Замечаю — исчезает мясо из миски. Я грешила на всё подряд. Подумала: или соседский кот залез, или внуки балуются. Стала наблюдать. И однажды утром увидела: Тёма аккуратно вытаскивает из своей миски кусок варёной курицы, берёт в зубы и выходит во двор. Я — за ним.
Стою у окна, смотрю. А он несёт кусок прямо Василичу. Кладёт перед ним, не толкает, не трогает. Просто садится рядом и ждёт. Старик нюхает, медленно ест. Видно — тяжело, видимо, зубов почти не осталось. Но ест. И хвост у него чуть-чуть дёрнулся. Первый раз я увидела в его глазах благодарность. Да и вообще — какую-то жизнь.
С того дня я уже не мешала. Даже наоборот — стала резать куски помельче. Варила отдельно бульон на куриных шеях. Давала Тёме, он сам решал, что и когда нести. Иногда и по два раза на день бегал. Утром — каша с мясом, вечером — кусочек рыбы.
Это была их тайная дружба. Ни слов, ни звуков. Только — быть рядом.
Соседи не все понимали. Бабка с четвёртого ворчала: «Сдохнуть не может, воняет! Скоро заразу тут разведёт!» А я пыталась сказать: «Он не мешает никому, оставьте. Чуть-чуть осталось ему». Кто-то понимал, кто-то — нет. Внуки мои, кстати, начали звать Тёму «санитаром» — и с уважением. Даже приносили Василичу коробочку с одеялом, чтобы спал не на голой земле. Он сначала боялся, а потом понял, что можно — и спал уже в ней.
А однажды я увидела их вдвоём спящими. Василич свернулся клубком, а Тёма лег рядом, прижавшись. Не касаясь, но рядом. На улице был мороз — февраль, сквозняки. А они лежали так, будто ничего не боятся. У меня тогда слёзы пошли. Вышла, накрыла их пледом. Они не шевельнулись. Спали.
Потом началась весна. Ливни, сырость. Василич стал хуже. Еле ходил. Пил только бульон, еду почти не трогал. Но Тёма всё равно носил. Не пропускал ни дня. И всё чаще — просто лежал с ним, грел, обнюхивал, лизал ухо. Как будто понимал: всё. Скоро.
В ту последнюю ночь был ливень. Я не могла уснуть. Ветер бил в окна, вода хлестала по подоконнику. Я глянула на лежанку Тёмы — пусто. Сразу поняла, где он. Взяла зонт, вышла.
И нашла их под скамейкой. Василич почти не дышал, глаза полуприкрыты. А Тёма — мокрый до костей, но не ушёл. Лежал рядом, прикрыв его собой. Я подошла, накрыла их одеялом, поставила миску с тёплой кашей. Василич не ел. Я ушла — они были вместе.
Утром кота не стало. Тихо ушёл. Как будто дождался. Человека дождался.
Мы похоронили его за гаражами, под старой яблоней. Там, где солнце днём. Муж сделал табличку из дощечки: «Василич. Хороший кот». А Тёма часто туда ходит. Ляжет у дерева, понюхает землю, полежит немного — и возвращается. Грустный, но спокойный.
С тех пор многое изменилось. Внуки начали иначе относиться к бездомным животным. Я — тем более. Теперь, если вижу в коробке котёнка — беру. Не всегда домой, но хотя бы корм, укрытие, тепло. И главное — не проходить мимо. Это ведь самое страшное — когда мимо.
А Тёма стал другим. Как будто после потери друга — постарел. Селёдку ест не жадно, а с паузами. Смотрит долго, задумчиво. Иногда, знаете, мне кажется — он разговаривает. Только без слов.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.