Я не сразу его заметил.
Хотя, если честно, видел ещё раньше — мельком, проходя мимо вокзала.
Старый, худой пёс, серый, с белёсой мордой, будто припорошенной мукой.
Сидел на одной и той же скамейке, прямо напротив входа в здание вокзала. Всегда — в одно и то же время, в одно и то же положение. Будто каменная статуя, только живая. Спина прямая, уши насторожены, глаза — всегда устремлены в одни и те же двери, через которые люди входят и выходят с сумками, чемоданами, телефонами и заботами.
Я на пенсии. Городок у нас маленький, суеты немного. До вокзала мне десять минут пешком, и часто я туда захожу — то в газетный киоск, то просто размяться, людей посмотреть. И каждый раз — он там. На скамейке. Один и тот же взгляд. Ожидание.
Сначала я подумал, что просто дворняга, место себе нашёл — теплее у вокзала, еда какая-никакая найдётся. Но со временем начал замечать — он не клянчит. К прохожим не подходит. На еду не бросается. Даже если кто бросит — осторожно возьмёт, и тут же обратно, к лавке, к своему месту. Словно бы боится отвлечься. Боится, что пропустит кого-то важного.
Как-то раз, холодным ноябрьским утром, я задержался у него дольше обычного. Он сидел, слегка подрагивая от ветра, но взгляд не отводил от дверей. Я сел рядом. Он даже не повернул голову. Достал из кармана кусок хлеба с салом — собака аккуратно взяла, пожевала, проглотила. Ни радости, ни виляния хвостом. Ни одного лишнего движения.
Я заговорил: — Чего ты, старина? Ждёшь кого-то?
Он не ответил. Понятно, конечно. Но глаза... В них было столько тоски, будто он всё понимал.
В другой раз я встретил у вокзала бабу Нюру, уборщицу. Она здесь работает больше десяти лет, знает всех. — А ты не знаешь, чей это пёс? — спросил я. Она нахмурилась, посмотрела в его сторону. — А как же… Это Жук. Он с бабкой одной жил, Таисией Петровной. Она неподалёку жила, в стареньком доме с палисадником. Добрая была, всё бродячих подкармливала, а этого щенком подобрала. Вместе жили душа в душу. А потом, года три назад, поехала она к сестре на Украину — вроде как ненадолго. Уезжала отсюда, с вокзала. Жук её и провожал. А она… не вернулась. Смерть там её нашла. А он остался тут. Ждёт. Каждый день. На то же место приходит.
Меня словно пробрало током. Три года. Каждый день. В дождь, в снег, в жару.
С той поры я стал ему еду приносить, тёплую подстилку стелить. Охранники его не гоняли, наоборот — уважали. Кто-то звал «Старик», кто «Жук», кто просто «душа вокзала».
Однажды, когда метель заваливала всё вокруг, а дороги скрылись под белым саваном, я увидел, как он пришёл, как всегда. Встряхнул снег с лавки, улёгся рядом, свернулся калачиком. Вокруг ни души, только фонари да снег. А он лежит. И всё равно смотрит — туда, где должны появиться ноги в коричневых сапогах, с сумкой в руках, с голосом, который зовёт по имени…
Я не выдержал. Подошёл, сел рядом. Он поднял глаза, и в этих глазах — усталость. Такая, что я сам еле сдержал слёзы.
— Она не придёт, Жук, — сказал я почти шёпотом. — Прости, старик.
Он вздохнул. Медленно опустил голову мне на колени.
После этого он начал стареть быстро. Будто понял, что время вышло. Стал приходить реже, подолгу лежал. Иногда вообще не показывался — и я искал его, ходил по переулкам, звал.
А потом… Он исчез.
Я подумал: не выдержал. Сердце или душа — что-то сдалось. Искал его два дня. Нашёл у железнодорожного склада, за вокзалом. Лежал под деревом, будто просто уснул. Снег медленно покрывал его шерсть. Он был один. До конца.
Я не мог оставить его просто так. Взял лопату, коробку, старую простыню. Похоронил его в городском парке, за оврагом. Там клён высокий растёт, солнце по утрам светит, и птицы поют. Посадил рядом куст сирени. Весной расцветёт — будет, как память.
С тех пор я часто туда прихожу. Сижу на скамейке рядом, думаю. Жук стал для меня чем-то большим, чем просто собака. Он был символом того, что мы потеряли. Чего боимся. И что иногда — остаётся.
Многие смеялись бы — мол, собака и собака. Но в этой собаке было столько преданности, сколько я не видел ни в одном человеке. Он не просто жил. Он ждал. Не сдавался. Не предал. Не забыл.
Соседка моя, тётя Лида, как узнала про его смерть, плакала. Говорила: — Он был, как старый солдат. До конца на посту. Только у солдата — приказ, а у него — любовь.
Я однажды напечатал его фото — у меня было одно, как он сидит на лавке, а за спиной вагоны. Повесил у себя в прихожей. Гости спрашивают: «Кто это?» — А я отвечаю: «Это Жук. Он знал, что значит быть верным».
Спустя полгода ко мне прибился щенок. Совсем мелкий, уши — будто лопухи. Страшный и весёлый одновременно. Я долго не решался. Потом взял. Назвал Пашкой. Он другой. Смешной, суетливый. Но когда он ложится ко мне на ноги и смотрит снизу вверх, мне почему-то кажется, что Жук одобряет.
Иногда мне снится вокзал. Тот самый день. Дождь. Люди спешат, скользят, кто-то кричит. А он — сидит. И вдруг — поднимается. Встаёт, тянется. Глаза загораются. И идёт. Медленно, уверенно. А навстречу — женщина. В пальто, в платке. Смотрит, улыбается.
Я просыпаюсь — и долго не могу дышать.
Может, он всё же дождался. Там. Где никто не уходит навсегда.
Если у вас тоже была похожая история — напишите об этом в комментариях.
А чтобы не пропустить следующие рассказы — подпишитесь, впереди много душевного.