Животные тоже плачут

Не знаю, как он это высчитывал. Может, у него в голове работали какие-то невидимые часики, а может, просто была такая собачья чуткость. Но каждое утро, без исключения, ровно в 7:03 мой Малыш прыгал ко мне на кровать. Малыш... Маленький, лохматый комочек счастья, которого я подобрала у подъезда поздней осенью. Тогда моросил мелкий противный дождик, ветер дул в лицо, и казалось, что в этом мире нет ни тепла, ни надежды. Я шла домой, кутаясь в пальто, опустив голову, и вдруг увидела его — дрожащего, промокшего до нитки щенка с большими ушами и глазами цвета старого янтаря...

Я всегда сторонилась собак. Ещё с детства. В первом классе меня чуть не укусил соседский доберман — выскочил из-за забора, облаял, а я, помню, закричала так, что мама прибежала с ведром в руках. С тех пор у меня что-то защёлкнуло внутри. Даже когда кто-то просто гулял с собакой на поводке, я переходила на другую сторону улицы. Причём не потому, что собака рычала или прыгала. Просто — паника. Холод в груди, дрожь в руках. Даже мультфильмы про собак я не любила — всё время ждала, что укусит. А когда подруги в юности заводили щенков, я держалась подальше...

Когда уходят собаки, в доме становится не просто пусто — немеют стены. Тишина будто тянет с потолка паутину, и ты замираешь в этом коконе, не зная, как жить дальше. Мой Мухтар прожил со мной почти пятнадцать лет. Он был не просто псом, он был душой нашего дома. Я провожала его взглядом каждое утро, слушала его тяжёлое дыхание у дивана по ночам и разговаривала с ним, как с человеком. Когда он ушёл, я долго не могла убрать его лежанку. Ткань ещё хранила запах — знакомый, родной, тёплый. Я сидела у этой подстилки и плакала, как ребёнок...

Когда мы взяли Арчи, он был уже взрослым. Не сказать, что старый, но и не молодой. Такой пёс — с пережитым, с чем-то в глазах. В приюте сказали, ему лет шесть или семь, но никто не знал точно. Звали его там Арчи — и мы решили не переименовывать. Слишком уж имя к нему подходило. Строгое, немного аристократичное. Хотя сам он был самый обычный — средней величины, с чёрно-белой шерстью, густой и немного взъерошенной, как у старого плюшевого медведя. Он жил у нас молча. Не требовал ничего, не лаял зря...

Я за рулём, Лена рядом, на заднем сиденье в пледе свернулся Тобик. Ночь. Трасса. Зимняя дорога — бескрайняя, как простыня в больнице. Лишь фары вырезают узкий коридор света. Мы ехали от родителей, из деревни, обратно в город. Там осталась мама — приболела, мы на пару дней к ней смотались, навестить, помочь. Всё было спокойно, уютно, только вот выехали поздновато. Мама всё уговаривала: «Останьтесь, переночуете». А у нас — утром работа, заботы. Ну и поехали в ночь. Трасса нам знакома — до города около полутора сотен километров...

Я тогда шла домой с работы. Поздно — часов восемь вечера, а по ощущениям — вся ночь. Октябрь, небо чёрное, без единого просвета, и дождь стеной. Такой, который не моросит и не капает, а хлещет, как из ведра. Улица — как река. Лужи не обойти, по ступням ледяная вода. Шаркаешь, будто в аквариуме. Я держала старый зонт, который уже давно просился на покой. Ветер выворачивал его в обратную сторону, а спицы — одна за другой — предательски ломались. Я выругалась вслух, хотя рядом никого не было. Домой хотелось невыносимо...

Мы тогда только-только перебрались за город. Не в глухую деревню, конечно, но в частный сектор — дом на окраине, с небольшим участком, старыми яблонями и скрипучими воротами. Нам с мужем хотелось тишины. Воздуха. Чтобы без машин за окном и с возможностью посадить пару грядок. Но больше всего мы думали о Ральфе. Он у нас был не просто пёс — настоящий член семьи. Не родной, но будто найденный по судьбе. Щенка подобрал муж у магазина лет шесть назад — кто-то бросил его в коробке, замотанного в старый свитер...

Я всегда боялась воды. Даже когда мы с подругами ездили летом на речку, я максимум по пояс заходила. Смеялись надо мной, конечно, особенно Люська — она ныряла с моста и поднималась из воды, как русалка. А я — только на берегу, в соломенной шляпе, с книгой. «Старушенция!» — кричала она и плескалась дальше. Но это было в юности. Жизнь как-то быстро выкинула меня на другой берег. После развода я уехала в посёлок под Ярославлем — домик бабушки достался. Тихо, спокойно. Сначала думала, что сойду с ума от одиночества, а потом втянулась: огород, лес рядом, вязание, книги...

Я не сразу привыкла к мысли, что он у меня есть. Пёс, которого я не ждала, не выбирала, не звала — просто однажды он появился. Это был промозглый осенний вечер, когда ветер завывал в щели окон, а листья кружились в хмуром танце под фонарями. Я вышла вынести мусор и задержалась — не знаю зачем. Просто встала у подъезда и смотрела в темноту. Сердце ныло. На душе было пусто и холодно, как на улице. И тут он подошёл. Тихо, без шума, будто был тут всегда. Сел рядом и посмотрел вверх — в глаза. Большой, пушистый, рыжевато-палевый, с мордой, в которой сразу читалась...

Он появился в моей жизни внезапно — как осенний дождь, когда ты только что убрал зонт. Не ждёшь, не рассчитываешь, а он — вот он, здесь. Я тогда ещё училась на последнем курсе института, снимала маленькую комнату в коммуналке и по вечерам возвращалась туда, как в нору. Уютную, но одинокую. Комната была угловая, с облупленными стенами, маленьким окном и древним радиатором, который еле теплил. Стол с кривыми ножками, кровать, похожая на солдатскую, и старый сервант с треснувшим стеклом. Я привыкла к этой аскетичности...

Я никогда не думал, что возьму собаку. Тем более в свои шестьдесят. Жена ушла, дети разлетелись, пенсия — тёплая, но серая. В городе меня больше ничего не держало, и я перебрался в деревню — в родовой дом отца. Старый, скрипучий, но с запахом прошлого: печка, половицы, книжный шкаф с пожелтевшими томиками Тургенева. Тишина там, только ветер в трубах да редкие машины мимо просвистят. И первое время этой тишиной я просто дышал. С утра — дрова, потом чайник, потом скамейка у дома. Смотришь на поле — и всё...

У нас во дворе всегда было много животных. Люди то ли жалеют, то ли просто не знают, что делать — и оставляют коробки с котятами под подъездом, как посылку без адресата. Потом уезжают по своим делам, а животные — остаются. Мы, кто мог, подкармливали. Кто — с балкона хлеб бросит, кто — пельмени зачерствевшие выставит. Иногда строили из старых досок будки, клали туда одеяла, уже не нужные дома. Но по-настоящему приютили, кажется, только одного. Старого рыжего кота, которого все прозвали Василич. Почему — никто не помнил...