Глава 29
Несколько медработников, находящихся рядом в палатах и коридоре, тоже останавливаются, чтобы понять, кто это пришёл. Но если охрана пропустила в отделение неотложной помощи, значит угрозы для пациентов и медперсонала нет, следовательно, это кто-то свой. Или знакомый доктора Печерской. Только узнать никак не могут, поскольку здесь все привыкли видеть людей в белых халатах, а не в военной форме.
– Дима-а-а! – с радостным криком, ощутив себя юной девчонкой, которая встречает старшего брата, вернувшегося с войны, бросаюсь обнимать доктора Соболева. – Живой!
– Конечно, живой, – благодушно смеётся он, бережно прижимая меня к себе. – Вот, приехал.
– Насовсем или на побывку? – спрашиваю, отстраняясь и рассматривая его вблизи. Обветренное и загорелое лицо, но притом гладко выбритое лицо, морщинок прибавилось изрядно, короткая стрижка. А ещё от него пахнет почему-то машинным маслом и чем-то ещё, незнакомым. Мне думается, это порох. Хотя могу ошибаться.
Но прежде чем Соболев успевает ответить, тяну его за собой в кабинет. Что же мы, так и будем в коридоре общаться? Дима радостно топает за мной, усаживаю его, предлагаю кофе. Он отвечает, что выпьет с удовольствием – давно не пил. Там, откуда он вернулся, предпочитают чай: с ним намного проще. А пить кофе во фронтовых условиях – это барство. Можно себе позволить, конечно. Только надо отъехать подальше от зоны боевых действий, где спокойно, и с потолка штукатурка при ближнем разрыве не посыплется.
Обо всём этом Соболев мне рассказывает, пока делаю ему напиток. Потом пьёт маленькими глоточками, смакует. Я сижу напротив, положив голову на ладони, и с интересом за ним наблюдаю. Никогда у меня прежде не было знакомого, который побывал «за ленточкой», как говорят современные военные, и вернулся. Правда, мне и самой довелось съездить в Донецк, но военврач Соболев оказался к войне намного ближе.
Уговорив одну чашку кофе, он тут же просит вторую. Ну разве можно отказать защитнику Родины? Конечно, ухаживаю за ним. Дима рассказывает, как служилось. Сначала всё было хорошо, но однажды случилась очень неприятная вещь:
– По нашей МТЛБ ударил дрон, – говорит Дима.
Я поднимаю брови.
– Что такое МТЛБ? – спрашиваю.
– Ну, это расшифровывается как «Многоцелевой тягач лёгкий бронированный». Машина такая. У нас была её модификация – оснащённая необходимым для перевозки раненых, – поясняет Соболев. – Так вот, мы ехали…
– Постой, Дима, – перебиваю его. – Мне, пока тебя не было, написал полковник Самсонов, начальник госпиталя, в котором ты служил. Он сказал, что когда вы переезжали, то внезапно подверглись массированному артиллерийско-миномётному обстрелу и атаке наземных войск противника. Потом тебя не нашли среди раненых и погибших. Объявили пропавшим без вести.
Дима внимательно слушает.
– Так и было. Только Самсонов не всё видел. Я как раз перевозил раненых на МТЛБ, когда по нам, повторюсь, ударил дрон. Водитель заметил его и успел свернуть. Рвануло рядом, машину сильно подбросило, а я улетел с брони на двадцать с лишним метров и рухнул в глубокий овраг. Когда пришёл в себя, было темно. Промёрз до костей, кое-как выбрался наверх. Слышу, а там враги вокруг нашей машины. У меня из оружия – пистолет. Много с ним не навоюешь. Затаился в лесу, потом стал пробираться к своим. Набрёл на опорный пункт, а оказалось, что он в окружении уже четыре дня. Связи с нашими нет. Всего пятнадцать бойцов, из них семеро раненые. Остался с ними, и потом мы ещё два месяца так и куковали в том месте. Хорошо, что противник не особо нами интересовался. Так, постреливал иногда. Мне каким-то чудом удалось всех ребят спасти. Хорошо, неподалёку сельцо было, и во время одной удачной вылазки нашли там разрушенную аптеку. Набрали всего, принесли.
Соболев допивает вторую чашку. Третью не просит. Вид довольный у него.
– Ну, а когда уже наконец-то наши пришли, то ребят эвакуировали, меня тоже. Вот, – показывает на орден. – Наградили даже. Сам не знаю за что. Обычную свою работу выполнял, – и Дима улыбается. – Но зато отец мой гордится, аж сверкает. Я как в Питер прилетел, сразу родителям позвонил. Батя там поляну накрывает сейчас. Ну, а меня невыносимо потянуло сюда. В ставшие родными пенаты. Соскучился.
Я улыбаюсь, глядя на Диму и понимая, что передо мной сидит самый настоящий герой. Скромный, как все люди подобного склада.
– Ты мне скажи, орденоносец, только проведать нас пришёл, а дальше? Вернёшься в зону боевых действий или у нас останешься? – спрашиваю его в надежде услышать про второе.
– Прости, Элли. Не могу. Мне полковник Самсонов уже сделал предложение, от которого будет глупо отказываться. Сказал: возвращайся, сделаю своим первым заместителем. Работы много.
– У нас тоже.
– Да, но там… Она другая, Элли. Ты прости. Наверное, это у нас семейное. Ты же помнишь. Мой отец тоже много лет служил военным хирургом, Афганскую войну прошёл, – произносит Дима. – Так что…
– Я рада, что ты выжил и вернулся. Потому что слухи ходили всякие. Но мы с коллегами верили: наш доктор Соболев делает всё правильно, – говорю ему с улыбкой и очень искренне.
– Ну, мне пора. Надо ещё немного отдохнуть с родителями, а через два дня вернусь обратно, – Дима встаёт, и я невольно бросаю взгляд на его награду. Она очень органично смотрится на его широкой груди. Молодец! Радуюсь за него так же, как вчера радовалась за своего Игоря, которого наградили звездой Героя России. Правда, мне так и не удалось из него ни словечка вытянуть, за что именно. Извинился и сказал: это был секретный Указ Президента РФ, оглашать содержание запрещено.
Мы тепло прощаемся с Дмитрием Соболевым. Мне жаль, что он всё-таки от нас уходит. Это значит, что кадровый кризис в моём отделении опять усиливается. Маркову и Лебедева задержали, Соболев переходит на другое место работы. С кем же мне теперь трудиться? Смотрю на коллегу с сожалением. Он улыбается, обнимаемся напоследок.
Вижу, что Соболев торопится – он же прямо с самолёта. Не хочу его дольше задерживать. Коллегам потом расскажу о его подвиге обязательно, а пока…
– До свидания, Дима! – машу ему рукой, стоя на крыльце отделения. Вспоминаю, как однажды Соболев мне сказал: «Я вас не разочарую». Это было в тот момент, когда я думала, принимать ли его на работу. На его стороне было сразу два мощных аргумента: первый – это рекомендация старшей медсестры Кати Скворцовой, которая дружит с его родителями. Вторая – Дима сразу включился в работу во время той катастрофы. Да… потеря для отделение.
Но знаю, кто порадуется увольнению Соболева. Наш великий и ужасный Вежновец. У них ведь отношения не клеились: Дима сразу раскусил Ивана Валерьевича, а однажды даже выбросил из операционной. Уверена, что главврач это запомнил и собирался когда-нибудь отомстить. Теперь ему придётся проглотить обиду и забыть навсегда.
Да, вот как бывает… И отвальную мы Соболеву устроить тоже не сможем. Он торопится домой, а потом к месту службы. С другой стороны, человек нашёл своё призвание. Что может быть лучше?
– Простите, Эллина Родионовна, – слышу печальный голос за спиной.
Оборачиваюсь и вижу «Пьера Ришара». Смотрит на меня глазами побитой собаки.
– Вы послали меня оформлять документы для медпомощи, – говорит он. – Я заполнил бумаги и пошёл в аптеку. Но мне не дают лекарства. Говорят, какие-то сложности с бумагами. Можно мне пока принимать препарат, который я раньше пил?
– Долго будут разбираться с вашими документами? Что вам сказали? – спрашиваю его.
– Неделю примерно.
– А лекарство, которое я вам выписала, надо принимать уже сейчас. У вас есть рецепт, можете пока купить его сами.
– Он слишком дорогой для меня, – уныло произносит пациент.
Я развожу руками. Что сделать? Попросить аптеку, расположенную в здании клиники, выдать ему препарат в долг? Но это же не частный продуктовый магазинчик рядом с домом. «Пьер Ришар» понимает, что из-за своей лени вляпался по самое некуда. Мне искренне жаль его, но кто виноват? Он тоже осознает это, глубоко вздыхает. Извиняется и уходит.
Иду проведать ту старушку с имплантом для упрощения диализа. Хочется верить, что знаний и опыта у Креспо достаточно, чтобы не свести её в могилу раньше времени своим лечением. И нахожу рядом с пациенткой Надю Шварц.
– Мой Федя умер четыре года назад от рака печени, – рассказывает ей старушка. – Наш брак длился ровно полвека. Я вышла замуж, когда мне едва стукнуло 18 лет. Да, правда, – она улыбается. – До мужа я ни с кем не встречалась. Ни с кем не целовалась даже. Да… У моего супруга характер был нелёгкий, это правда… Царство ему Небесное. Да ещё у нас четверо сыновей, и все разгильдяи. Уж сами отцами давно стали.
Она молчит, с интересом глядя на Надю.
– А вы замужем?
– Нет, – скромно отвечает Шварц. – Я пока учусь.
– Не откладывайте замужество, – говорит старушка. – Не ищите красавца. Главное, чтобы он хорошо к вам относился.
– Хорошо. Я всё сделала, скоро вернусь, – Надя завершила забор крови из вены.
Я закрываю дверь, чтобы не стеснять своим присутствием. Вижу, что студентка всё делает правильно. Она не механически выполняет работу, а делает это с душой. Это значит – в её присутствии пациенты размягчаются душой. А у кого она не съёживается в тугой комок, когда он оказывается на больничной койке? Человеческий же организм быстрее восстанавливается, если душа в порядке. Когда ощущаешь себя спокойно и уверенно.
«Умница, Надя», – думаю про студентку.
Я иду в регистратуру, и Шварц, отправив кровь в лабораторию возвращается туда же, чтобы получить новое задание. Подходит ко мне, но замечаю рядом Рафаэля. Он, кажется, ничем не занят.
– Доктор Креспо, подойдите, – призываю его.
Испанец подходит, сверкая улыбкой. Надеется, видимо, что поработаем вместе. Но приходится его разочаровать.
– Поручаю вам сегодня шефство над студенткой Шварц.
Как же я ошибалась в этом смазливом мачо! Думала, расстроится, а он? Засверкал, будто натёртая до зеркального блеска монета! «Так вот на кого ты меня променял, хитрец-удалец!» – насмешливо думаю, глядя, как Рафаэль бросает на Надю заинтересованные взгляды. Тогда же приходит некоторое облегчение. Я теперь дама практически замужняя, и лишнее мужское внимание мне совсем не нужно. То есть не против такого. В меру. Но не когда на работе на тебя пялятся влюблёнными глазами. Правильно. Пусть Креспо лучше по Наде с ума сходит. Это как-то более правильно. Она ему и по возрасту подходит.
Рафаэль подходит к стопке с карточками.
– Хочешь ещё пациента? – спрашивает Шварц игриво.
– Да, – с готовностью отвечает она.
– Посмотрим истории болезней. Так… что тут у нас? Нет. Нет. Вот, бери этого, – он протягивает Наде карточку. – Потом найдёшь меня. Работай.
Спустя некоторое время вижу, как Надя почти бежит по коридору. Натыкается на Креспо.
– Ну что? Доложишь показатели того старичка?
– Да… – студентка резко останавливается. Достаёт бумажку, читает. – Мужчина, 72 года, запор. Жара нет. Тошнота, рвота, потеря веса. Кровотечение из прямой кишки. Живот мягкий, плоский, не напряжён. Звуки в кишечнике нормальные. Крови в кале и в моче нет. Принимает противокашлевое.
– Твоя версия? – с умным видом интересуется испанец.
– Запор из-за лекарства.
– Какой вид рака на первом месте по смертности среди больных России? – внезапно спрашивает Креспо.
Я поднимаю брови: спросил бы чего полегче. Но это ему зачем? Самоутверждается за счёт студентки, хитрец! Надя между тем поставлена в тупик.
– Груди? – спрашивает она.
– Молочной железы, – отвечает испанец с победоносным видом.
«Ах, связался чёрт с младенцем», – думаю о нём насмешливо.
– А на втором месте? – не унимается Рафаэль. Видит, что Надя опять не знает правильный ответ и говорит сам. – Органов дыхания. Но в данном случае у пациента типичные симптомы онкологического заболевания прямой кишки.
Мне становится понятно, к чему клонил испанец. Хотя мог бы сделать всё проще и не мучить студентку.
– Почему бы не проверить пожилого пациента на рак?
– Но вы же сами согласились, что запор начался после приёма лекарства, – недоумевает Шварц.
– Назначь ему клизму для исследования толстого кишечника, – говорит испанец.
Я понимаю, что Надя вправе отказаться и не заниматься этим пациентом. Всё-таки не её уровень. Но вижу: девушка соглашается. Да, она обязательно будет консультироваться со специалистами и не станет принимать самостоятельных решений, поскольку без диплома это запрещено. Однако старается, это главное. Ах, ну где бы мне найти ещё парочку таких же, молодых и перспективных докторов?
– Эллина Родионовна! – из третьей палаты выбегает медсестра. – Тут старушка истекает кровью! Нет ни дыхания, ни пульса!
Забегаю внутрь, Надя и Рафаэль спешат за мной – они ближе всех оказались.
– Боже! – вскрикивает студентка.
Да, я тоже её узнала: та самая старушка, которая с катетером.
– Дефибриллятор, кислородную подушку, – распоряжаюсь. – Быстро!
Бросаю взгляд на пол, – рука пациентки свесилась, из-под повязки натекла большая алая лужа.
– Чья пациентка? – спрашиваю.
– Моя, – отвечает ординатор Креспо.
Понимаю, что испанец, кажется, прошляпил серьёзную проблему, и это может кончиться для пожилой женщины летальным исходом. Карьера испанца только что повисла над пропастью.
– Нужна вентиляция лёгких! – заявляю коллегам.
– Вы шутите? – спрашивает Рафаэль. Бросаю на него гневный взгляд.
– Вы оставили больную без присмотра, доктор Креспо!
– Ей нужно срочно переливание крови и физраствора, – говорит Надя.
– Нет, ей нужен гроб и катафалк, – заявляет испанец. Кажется, пошутить пытается, разрядить обстановку.
«Да что это с ним такое, чёрт возьми?!» – думаю ошарашенно.
– За ней надо было следить! – говорю ему злобно.
– Это я должна была следить… – робко признаётся Шварц.
– Нет, во всём виноват я один, – неожиданно меняя тон, произносит испанец.
«Что, проняло тебя наконец?»
– Атропин! – командую.
– Я пришла полчаса назад, её не было. Думала, её увезли, – чуть не плача, говорит Надя.
– Я возила её на кардиограмму, – сообщает медсестра.
– Вы кому-нибудь сказали? – спрашиваю её.
– Да, сообщила администратору.
– А ты узнавала в регистратуре? – перевожу взгляд на Надю.
«Неужели перехвалила девчонку?!» – мелькает мысль.
– Вина не её! – берёт на себя ответственность Рафаэль. – А моя!
Качаю головой и делаю новые назначения препаратов.
Но как мы ни стараемся, оживить старушку не получается.
Устало опускаю руки и называю время смерти. Надя тихонько плачет в уголке. Рафаэль утирает пот со лба – он почти сорок пять минут делал непрямой массаж сердца. Я беру студентку под руку и увожу к себе в кабинет. Усаживаю, наливаю обеим чай. Потом говорю:
– Ты не виновата.
– Правда? – всхлипывая, спрашивает Надя, подняв голову и глядя на меня влажными глазами.
– Правда, – отвечаю ей искренне.
Студентка вздыхает. Вижу, как она расстроена смертью пациентки. Снова думаю: из Нади Шварц получится хороший доктор.