Глава 30
– Каждый день наше отделение неотложной помощи обслуживает в среднем около двухсот пациентов. Ещё порядка тридцати человек уходят, не попав к врачу. Причины такого решения разные, но мы их обсуждать не будем, – говорит старшая медсестра Катя Скворцова, проводя экскурсию для студентов-практикантов медицинской академии.
Наблюдаю за этим издалека. Мне важно, чтобы именно руководитель среднего звена провёл для ребят это мероприятие, поскольку издавна считается, – и это несправедливо! – что врачи принадлежат к вышестоящей касте, а средний медперсонал – к нижестоящей, а санитары и нянечки – они вовсе нечто вроде касты «Неприкасаемых» в Индии, самые нищие и бесправные.
– Чтобы не захлебнуться в работе, надо поддерживать нормальный поток пациентов, – продолжает Катя. – Помните: всё начинается с медсестёр. Относитесь к ним с уважением, и они помогут вам выдержать смену. Будете относиться к ним, как к крепостным, вам придётся тяжко. Сортировочная зона – наша первая линия обороны. Больных оценивает тот, кто находится в регистратуре. Сестра заводит карту и оставляет её здесь же. При приёме требуются документ, удостоверяющий личность, действующий полис ОМС, направление из медицинской организации первичной медико-санитарной помощи и так далее. Вы, как студенты-практиканты, можете лечить пациентов, но вместе с ординаторами. За каждого пациента отвечает врач.
Я мысленно благодарю Катю за то, что она не рассказывает о целом букете сопутствующих проблем, с которыми придётся столкнуться будущим врачам уже при прохождении практики. Сама слышала, как недавно медсёстры одной районной больницы объявили «итальянскую забастовку». Они недовольны сокращением стимулирующих выплат, составляющих большую часть зарплаты, а также бешеной нагрузкой.
Но вскоре мне приходится отвлечься. Слышу, как в соседней палате что-то полетело с металлическим грохотом. Спешу туда. На койке мечется «иностранный специалист». От него во время приёма так и не смогли добиться толком ответа на вопрос, зачем пришёл. Но решили оставить: очень возбуждён, к тому же температура высокая. Чтобы не разнёс палату, привязали к койке. Не унимается.
– Вам нельзя вставать! – требую от него. Мужчина дико вращает глазами и всё равно пробует освободиться. Что-то лопочет на иностранном. – Дайте ему успокоительное, – говорю медсестре и делаю назначение препарата. Не успеваю с этим разобраться, как подбегает Надя Шварц:
– У Ивановой начались роды! Беременность 36 недель. Может, ложные схватки? – спрашивает и тут же добавляет. – У неё воды отошли.
Лицо у студентки растерянное.
– Пожалуйста! Спасите моего ребёнка! – слышу громкий призыв о помощи.
– Ты проверяла кислотность?
– Нет. Я вела её в туалет.
– Ясно. Зови акушера.
Идём в палату. Беременная трясёт рыжей кудрявой головой. Часто и глубоко дышит, издавая стоны.
– Дышите спокойнее и глубже, – говорю ей. – Не напрягайтесь.
– У меня… ранние роды? – спрашивает девушка. На вид ей лет 25.
– Роды на таком сроке в пределах нормы, – успокаиваю её. – Расслабьтесь. Я вас осмотрю, – и прошу Надю дать мне портативный УЗИ-аппарат.
– А где его взять? – теряется студентка.
Осматриваюсь. Как назло, и медсестры нет. Но стоит мне выйти из палаты, как Сауле находится.
– Я бегала в туалет, простите! – оправдывается.
Говорю ей, чтобы принесла УЗИ и помогла Наде.
– Простите, Эллина Родионовна, – окликает один из студентов, пришедших утром и проинструктированный старшей медсестрой.
– Слушаю.
– Тут старушка, и она не дышит, – тревожно произносит парень.
Срочно отправляю ему на помощь бригаду. Мне совершенно не хочется возиться со студентами, голова и так уже кругом. Иду в регистратуру, чтобы наконец заняться каким-нибудь больным всерьёз, а не помогать кому-то, действуя, словно лихой кавалерийский полк в атаке: прискакали, помахали шашками и дальше. Беру карточку девочки 16 лет. Зовут красиво и почти как меня – Эля, рядом её мама.
– Эле всё хуже, – поясняет она состояние дочери.
– У тебя астма? – спрашиваю девушку, прослушивая её лёгкие.
– Нет, – коротко и резко отвечает она. Привычная манера общаться подростков в таком возрасте: любой взрослый – надоедливая муха и потенциальный враг.
– Может, кто-то из домашних болен, с температурой? – спрашиваю её.
– Нет.
– Дыши глубже.
Стоит ей набрать полную грудь воздуха, как принимается кашлять.
– Давно у тебя кашель? – спрашиваю, чтобы понять источник заболевания.
– С тех пор, как мы жили в лесу, – говорит девушка. – Несколько недель.
– У неё слабость, ничего не ест, – дополняет мать информацию.
– Что со мной? – спрашивает Эля.
Смотрю на прибор.
– У тебя в крови низкий уровень кислорода и шумы в лёгких, – поясняю обеим. – Так бывает при инфекции.
Пока не добавляю про остальное: у девушки тахикардия, давление 100 на 50, то есть ниже нормы.
– Что значит «шумы»? – спрашивает Эля.
– Их создаёт жидкость в лёгких.
– Это плохо?
– Наверное, пневмония, – озвучиваю своё предположение.
– Она не хочет тепло одеваться, – саркастично замечает её мать, из чего делаю ещё вывод: отношения между ними не слишком. Наверное, и мне с Олюшкой предстоит испить эту чашу. Ох, хоть бы пронесло её мимо.
– Она ещё выбегает по утрам из дома с влажными волосами, – жалуется мать.
– Мам, ну хватит уже, – через плечо бросает ей Эля.
– Сделаем рентген грудной клетки, общий анализ крови, потом полный осмотр, – сообщаю девушке и поручаю всё это провести Сауле.
Иду к себе, но надолго одна остаться не могу. Входят две медсестры: Зоя Филатова и Валентина Толмачёва. Обе у нас работают недавно, причём вторая устроилась около двух месяцев назад. Пока я к ней присматриваюсь, но уже успела в целом убедиться: она профессионал.
– Эллина Родионовна, нам нужно поговорить.
– Да, присаживайтесь.
Коллеги сразу вываливают на меня целый ворох проблем. Все касаются недостаточной оплаты труда и неудобного графика работы.
– Мы понимаем, что решение этой проблемы не зависит от вас напрямую, поскольку всё решает Вежновец, – говорит Филатова. – Но он, насколько мы слышали, снова собирается провести оптимизацию и сократить ещё несколько медсестёр. При этом количество пациентов, с которыми нам приходится работать, меньше не становится. Значит, нагрузка на каждую опять возрастёт.
– Так ведь ещё и стимулирующие выплаты задумал сократить! – возмущается Толмачёва. – Поговорите с ним, Эллина Родионовна. Мы уже собрались отправить петицию в комитет по здравоохранению. А не получится, дойдём до министерства или Генеральной прокуратуры.
Я смотрю на коллег. Ну вот, накликала беду. Думала, что хотя бы у меня всё в порядке, а выясняется, что даже мне не видны некоторые подводные течения. Что ж, отвечаю им согласием. Буду общаться с главврачом, но не уверена, что получу положительный ответ на их чаяния.
Напоследок, прежде чем уйти, Филатова говорит:
– Надо принять меры, или будет мятеж.
– Хорошо, я постараюсь, – отвечаю им, ничего не объясняя. Меня немного покоробило упоминание слова «мятеж», но как угрозу себе его не воспринимаю. А вот клиника, если медсёстры его устроят, может реально пострадать. Не сама по себе, а пациенты прежде всего. Этого допустить нельзя.
Звоню в приёмную Вежновца, но Романова отвечает, что он уехал на совещание в Смольный, а когда вернётся… да кто ж его знает? Вздыхаю, смотрю на часы. Время обеденное. В животе бурчит, значит самое время подкрепиться. Иду туда, вижу в глубине кухни заведующую столовой Смирнову. Приветливо машу ей рукой и спрашиваю, как работа. Виолетта Николаевна подходит, улыбается в ответ и говорит, что всё хорошо. Шилов больше не делал попыток её сместить и поставить кого-нибудь из своего «ближнего круга», чтобы воровать беспрепятственно.
– К вам он тоже больше не пристаёт? – спрашиваю тихонько, чтобы никто не услышал. В своё время по причине её категорического отказа в ответ на его интимные притязания заведующий клиникой устроил так, чтобы Виолетта Николаевна была вынуждена уволиться.
– Слава Богу, – мелко крестится завстоловой. – Старается держаться от меня подальше.
– Вот и хорошо. Если снова попробует, сразу говорите мне, не стесняйтесь.
Знаю, что столовая не моя сфера ответственности. Формально так и есть. Но когда здесь главврачом был Осип Маркович Швыдкой, он приучал нас к тому, чтобы мы относились к клинике, как к дому родному, в котором нельзя любить спальню и ненавидеть кухню, например. Всё надо ощущать, как часть единого организма.
Заканчиваю есть, возвращаюсь в отделение и прохожу к выходу. Хочу прогуляться немного в парке рядом, благо осталось ещё двадцать минут. И вдруг вижу, как возле одной лавочки собрались все мои медсёстры. Окружили Катю Скворцову и что-то бурно обсуждают. Некоторые даже эмоционально подкрепляют слова жестами. Понимаю: кажется, не дождавшись от меня поддержки, средний медперсонал решил устроить обещанный мятеж. В чём он будет выражаться, интересно? Просто уйдут все с работы? Но разве они могут бросить пациентов?
Вспоминается «итальянская забастовка». Я как-то не удосужилась узнать, что это такое. Становится стыдно. Достаю телефон, нахожу и читаю: «Форма протеста, при которой сотрудники предельно строго исполняют свои должностные обязанности и правила, ни на шаг не отступая от них и ни на шаг не выходя за их пределы». Понимаю, что это хоть и выглядит в целом законно, – делать по написанному в документах, – но на самом деле катастрофа.
Ведь где у нас в стране кто чётко исполняет свои должностные инструкции, ни на шаг от них не отходя? Да любые рабочие отношения, какой коллектив ни возьми, на этом держатся! А медсёстры? Желудочные зонды ставят, группу крови определяют, дыхательные пути очищают, да всего не перечислишь! Но куда деваться, если такая нехватка врачей?
Я не вмешиваюсь в их разговор. Иду поскорее обратно. По пути на меня натыкается один из утренних студентов.
– Постойте, подождите! – подбегает, но тут же останавливается. Нервно вытягивает из кармана ингалятор и делает глубокий вдох. Понимаю: астматик. Интересно, как он собирается выдерживать всё это в будущем?
– Слушаю.
– Меня зовут Павел. Кого из врачей позвать насчёт сломанной челюсти? Пластическому хирургу или челюстно-лицевому? – спрашивает.
– Кто раньше придёт, – отвечаю устало.
– А другому тогда что сказать?
– Что больной сбежал. Доктор будет рад, – отвечаю иронично, но студент этого не понимает.
– Круто, – улыбается он и собирается уйти.
– Стойте! – требую и говорю уже без шуток. – Вы серьёзно не можете определить, какой хирург нужен при той или иной травме? Вы на каком курсе обучаетесь?
– На четвёртом.
– Пора бы знать!
– Простите… – опускает виновато глаза.
– И вообще. Вам, новичкам, надо работать быстрее. В вестибюле уже очередь из двадцати больных скопилась.
– У меня только шесть человек, – разводит руками студент.
– Твои коллеги возятся ещё дольше.
Павел рассказывает, что у одного старушка с болью в животе, у другого пациент, которому требуется сделать пункцию, а он не умеет…
– Хватит, – нервно прерываю студента.
– Ну что вы, Эллина Родионовна, – парень вдруг улыбается. – Я приму всех, не волнуйтесь.
Киваю и ухожу, надеясь, что не угробит никого. Вижу, как в процедурной Надя Шварц аккуратно зашивает рану на лбу бородатого мужчины, что-то бормоча себе под нос. Пациент не слышит – он благополучно уснул. Подхожу к ней:
– Как дела?
– Нормально, – улыбается в ответ.
– Слышала, ты говорила что-то?
– Я молилась.
– Больной вроде бы не умирает, – замечаю иронично.
– А я не за него молилась, а за себя.
– «Господи, сделай так, чтобы я сегодня никого не убила?» – во мне проснулся дух ёрничества. – Угадала?
Надя тихонько хихикает. Понимает: шучу.
Проходя мимо первой смотровой, слышу бодрый молодой голос:
– Кажется, вставил!
Решаю заглянуть.
– Кажется? – изумлённо спрашивает Лидия Туманова. Она возится с пациентом в окружении двоих студентов.
– Почему я не приглашён на вечеринку? – входит Денис Круглов, натягивая перчатки.
– Заклей разрез пластырем, – строго говорит ему старший врач.
– Понял, – Денис тут же серьёзнеет. Все знают: если Лидия Борисовна занята, с ней лучше не шутить. Он это правило нарушил, может поплатиться.
– Что ещё нужно? – Туманова строго смотрит на студента, который что-то там вставил.
– Ну… – он крутит непонимающе русой головой, будто ищет потерянный предмет.
– Шёлк для шва? – подсказывает ему тихонько Круглов. Он сам недавно был ординатором, потому и поспешил протянуть младшему коллеге руку помощи.
– Да! Точно!
– Пациентке сделали рентген, вот снимок, – в палату входит запыхавшаяся Зоя Филатова. Понимаю, что угроза мятежа пока не реализовалась. Или уже?
– Сердце увеличено, – говорит Туманова, глядя на снимок. – Надо вызвать кардиолога. Дело плохо…
– Эллина Родионовна! – голос Вежновца гремит из коридора предвестником грозы.
Выхожу, здороваюсь. Надо же! Зевс спустился с Олимпа, чтобы самолично надрать нам…
– Петиция – ваша идея? – главврач смотрит уничтожающим взглядом.
– Нет, – отвечаю.
– Всех подписавших, – срочно в конференц-зал! – требует он и поспешно разверчивается. – Не придут через пять минут – уволю к чёртовой матери!
– Так нельзя! – заявляю решительно.
– Можно, если работать не хотят, – парирует Иван Валерьевич.
– Хорошо, я их позову, – соглашаюсь с требованием.
Пока иду в регистратуру, чтобы сделать объявление, вспоминаю три признака революции по Ленину: верхи не могут управлять по-старому, низы не хотят жить по-старому, значительное повышение активности масс. У нас в отделении с медсёстрами что? Второе и третье. Ну, раз первого нет… как там Филатова с Толмачёвой сказали? Мятеж? Ну, это они погорячились. Никакого вооружённого выступления не будет. Скорее, бунт – стихийное выражение народного недовольства. Хотя тоже нет. Не стихийное потому что. И уж точно не переворот и не заговор.
Только беру микрофон, чтобы сделать объявление по громкой связи, как на телефон приходит сообщение. Достаю его и читаю, оно от Игоря: «Любимая! У меня для тебя срочная новость. Перезвони, как сможешь».