Два самых важных случая, когда «правки» в салический закон пытался внести лично король Франции (без всяких козней со стороны, как, например, в условиях договора в Труа 1420 года), связаны, конечно, с Людовиком XIV.
Король-Солнце, без сомнения страдал манией величия (у него были для этого серьезные основания) и своим поведением ясно давал понять, что не согласен с основным принципом французской монархии - не корона принадлежит королю, а король короне. По мнению Людовика, всё было как раз наоборот, а значить он имеет право решать, что и как. Последняя попытка довольно хорошо известна: в июле 1714 года, незадолго до своей смерти король продавил Парламент и внес двух своих сыновей-бастардов Луи Огюста, герцога Мэнского и Луи Александра, графа Тулузского в ранг принцев крови с правом наследования трона - после законных представителей династии.
А их на тот год, после наследника короля (его правнука, будущего Людовика XV) было всего шестеро в трех линиях: Орлеаны - сам герцог Филипп II и его сын-наследник Людовик, герцог Шартский, Конде - Людовик IV Генрих, герцог Бурбон (1692-1740) и его младшие братья Карл, граф Шароле (1700-1760) и Людовик (1709-1771), граф Клермон и, наконец, младшая линия Конде, Бурбоны-Конти в лице своего единственного представителя Людовика Армана II (1695-1727). И, как мы помним, линия Испанских Бурбонов отреклась от короны Франции (что само по себе нонсенс, но это уже другой вопрос).
В комментариях к предыдущей статье у нас была небольшая дискуссия по поводу того, внес ли король своих внебрачных сыновей в очередь перед Филиппом Орлеанским или же после всех вышеуказанных законных принцев крови. Мне почему-то раньше казалось, что Людовик прибегнул именно к первому варианту, но при ближайшем рассмотрении я вроде бы убедился, что отнюдь - именно после всех. Но по мнению одного из читателей такой вариант как бы не особо и ценен - ведь после угасания законных ветвей, бастардам Короля-Солнце корона и так бы должна была достаться. Полагаю, всё же, что нет.
Для понимания попробую составить альтернативную историко-династическую модель со множеством допущений. Итак, в этой модели герцог Мэн и граф Тулузский так и остаются просто узаконенными сыновьями короля, но их потомство по мужской линии не исчезает в XVIII веке, а перешагивает в XIX-ый. Людовику XV также наследует его внук Людовик XVI, но революции в этой альтернативной схеме не произошло. Зато во Франции имеется кризис династии - ни у короля (Людовика XVI) ни у обоих его младших братьев нет законных сыновей (в реальности, как мы помним, бездетным был только средний брат, ставший королем Людовиком XVIII). Но вот сыновья-бастарды, допустим, есть и не только у младшего брата (будущего Карла X), но у старшего - самого короля.
В довесок к этому угасают роды Конде и Конти, а также Орлеаны. С последними, кстати, весь XVIII век была очень интересная и крайне нестабильная ситуация. В течении четырех первых поколений у герцогов Орлеанских было только по одному законному сыну (или только одному пережившему детство). По порядку: у Филиппа I только один выживший сын - Филипп II, ему наследует единственный сын Людовик I Благочестивый, за которым идет Луи-Филипп I Толстый (вообще единственный выживший ребенок). И вот на Луи-Филиппе I эта довольно шаткая династическая конструкция чуть не рухнула. У него тоже был только один сын, рожденный в браке - знаменитый и гнуснопрославленный среди французских роялистов Филипп Эгалите, яркий пример эдакого кармического возмездия.
Но вот еще что - все во Франции были уверены, что Филипп Эгалите (как и его сестра) не являются настоящими детьми Луи-Филиппа Толстого, а появились на свет в результате связи его матери Луизы-Генриетты Бурбон-Конти черт знает с кем. Детей не хотел признавать их дед, Людовик Благочестивый, сама Луиза-Генриетта оставила записки, где издевательски провозгласила своих сына и дочь, «детьми всего Парижа», да и, наконец, Филипп Эгалите, кажется, тоже был уверен в своем бастардстве, а не просто так говорил, когда это стало выгодно политически. Лишь в 2013 году, благодаря генетическим экспертизам, был неопровержимо доказан факт многих удививший - Эгалите настоящий Бурбон-Орлеан.
Но вот теперь представим, что Луи-Филипп I был не добродушным жалостливым толстяком, злопамятным и самолюбивым принцем. С помощью отца он добивается не только расторжения брака, но и успешного признания сына бастардом. Других сыновей у него нет - и текущая Орлеанская креация на нем и заканчивается. И это ответвление династии также оказывается в тупике, корону Франции и здесь наследовать некому. И последнее дополнение к альтернативной модели - у короля-вертопраха Людовика XV были сыновья-бастарды, которых бы он официально признал и подобно прадеду не поскупился бы на титулы. В реальности из короля, обладающего очень своеобразными моральными принципами, удалось «выбить» только одно признание, да и то, всё как-то коряво получилось.
Ну и вот теперь подходим к корню данной альтернативной схемы. Когда начнется неминуемое обсуждение вопроса «а кто же будет наследовать корону, если салическая преемственность заканчивается», то на каком месте будет потомство герцога Мэнского и графа Тулузского? Учитывая «выдуманное» внебрачное потомство королей после Людовика XIV, они даже среди бастардских линий не первые к трону, очевидно, что никто их даже гипотетически рассматривать не будет.
Но вот если бы Мэн и Тулузский остались бы принцами крови и стояли в очереди престолонаследия сразу за Борбонами-Конти, то … и обсуждения никакого не потребовалось бы. На трон Франции, согласно желанию Людовика XIV от 1714 года, всходило бы потомство герцога Тулузского - вот в чем состояла высшая ценность дара короля своим внебрачным детям. Схема, задуманная королем, по его разумению, я полагаю, должна была с некоторой вероятностью сработать в будущем, а не в ближайшее обозримое время. Ну, а теперь возвращаемся в реальный XVIII век.
После смерти короля Парижскому парламенту при полной поддержке герцогов Орлеана и Бурбона не составило труда исключить бастардов из линии наследования и ряда принцев крови и таким образом аннулировать волю Людовика XIV. Ранее я писал статью, где пытался понять поведение короля с точки зрения защиты и обеспечения безопасности своего малолетнего правнука. А именно - умышленное создание лишней фракции с целью препятствовать Филиппу Орлеанскому каким-либо образом навредить юному Людовику XV и самому занять трон. Но это всего лишь версия-размышление. Про Филиппа ходило много нехороших слухов вплоть до его причастности к смерти Великого Дофина, что, конечно, является чушью и происками недругов.
Всё же теперь я полагаю, что Людовик XIV внес своих бастардов в линию престолонаследия просто потому что мог. Но попробую порассуждать с другой точки зрения - создания линии надежной преемственности короны. Ведь решение короля вполне себе здравое, разумное и логичное. Проблема в том, что Людовик был слишком горд чтобы снизойти до объяснения и толкования своих поступков, он просто не считал нужным инициировать в Парламенте какую-то дискуссию по первостепенному вопросу - тот самый тупик салического права. То есть, поставить вопрос ребром - что делать государству, если вышеуказанный наследник и шесть законных принцев крови уйдут в мир иной? Ведь странно же просто сидеть и надеяться на лучшее, вы же, господа парламентарии, не лавочники какие-нибудь? Речь идет о спокойствии государства - не лучше ли всё предусмотреть заранее.
Объясняется такое поведение короля и слабостью Парламента, король сам его ломал почти всё свое правление. Вот его внук, король Испании Филипп V не считаться с испанскими кортесами не мог и дискуссий не избежал. Самое странное, что Филипп V первоначально как раз хотел установить в Испании салическое право в его первозданном французском варианте, но в итоге был принят несколько иной формат, допускающий женщин к короне с сильными и запутанными ограничениями.
При наличии парламентских обсуждений, поправки к салическому закону могли бы приняты сообща и так было бы даже надежнее для прав потомства герцога Мэнского и графа Тулузского. По факту Людовик XIV своим поведением медведя в посудной лавке, существенно затруднил жизнь своим бастардам. Получалась парадоксальная ситуация: решение короля ввести своих внебрачных детей в линию престолонаследия было здравым, но вот мотивы такого решения были просто деспотические и опирались просто на желание короля, а не на государственную необходимость.
Ведь по факту прорубался коридор в тупике салического закона. То есть, как только заканчивается законная линия, после нее вступают в свои права узаконенные бастардские роды по старшинству. Это и есть неплохое готовое решение - «что делать после». Но Людовик XIV умудрился подать это так, что плюсов никто не видел, официально никто конечно заявить не осмелился, но по углам наверняка шушукались о тирании и королевской блажи. В результате всё вернулось на круги своя, салический закон остался как есть в своем прежнем тупиковом варианте.
Но история с графом Тулузским и герцогом Мэнским, как указано в начале - вторая попытка Короля-Солнце изменить салический закон по своему желанию, а не по государственной необходимости. Первая случилась гораздо раньше, в XVII веке и также энтузиазма ни ку кого во Франции не вызвала, за одним небольшим интересным исключением.
Продолжение следует…
*****
Поддержать автора: 2202 2053 7037 8017