Продолжение воспоминаний Аделаиды Павловны Салтыковой
Петербургское общество было потрясено крупной растратой инвалидного капитала (1853). Вероятно теперь, когда всякие крахи и кражи так часто повторяются, впечатление было бы менее тягостно. Грабителем казенной собственности оказался казначей, везде принятый, гостеприимный, в высшей степени щедрый, всеми величаемый Монте-Кристо, Политковский (Александр Гаврилович).
У всех глаза были будто завязаны, и в голову никому не приходило, из какого неприкосновенного источника берутся эти средства, тем более что членами комитета для проверки сумм состояли заслуженные старики, генерал-адъютанты. С полным доверием, не желая обидеть Политковского, они первого числа каждого месяца доверчиво скрепляли все своей подписью.
Пострадали и наказаны были они за свое халатное отношение к делу. Их было пять или шесть. Ездила я с матерью к двум из них. Навестили мы графа Граббе (Павел Христофорович), известного своею храбростью (он меня любил, потому мать и взяла меня с собою) и адмирала Колзакова (Павел Андреевич), бывшего в очень хороших отношениях с нашей семьей.
Удручающе действовало присутствие вооружённого солдата при входе в квартиру. Стоически переносили они налетевшую справедливую немилость, преклоняясь пред монаршей волей, но все-таки замечалась угнетенность. Впрочем, вскоре они были оправданы судом, который вменил им арест в наказание за небрежное отношение к своим обязанностям и доверию к мошеннику, обморочившему их. Не знаю, было ли что внесено в формуляр; говорили, "да" и "нет".
История заговора Петрашевского (1849) также служила предметом для противоречивых разговоров и наделала много шума. Кружок был пойман и посажен в крепость. Кого обвинили, а кого и простили.
Когда император Николай прощался с молодым австрийским императором (Франц Иосиф I), тогда весьма юным, маленького роста, он, как много старше, приподнял его за локти и поцеловал добросердечно. Габсбургская гордость не перенесла этого (1850).
В Варшаве на балах, Царь, видя много молодежи, рослой, красивой и болтающейся без дела, то дома, то за границей, выразил желание (что равнялось приказанию), чтобы эти юноши явились в рядах его гвардии. Бабушки, маменьки, тетеньки привезли, конечно, с неудовольствием своих баловней.
Вздохам и слезам не было конца, словно их вели на плаху. К моей матери (Мария Павловна Витовтова), как жене начальника штаба, распределяющего их по полкам, явились графини Млодецкая, Потоцкая, Тыщкевич и другие, упрашивая ее подействовать на мужа при определении. Они желали, чтобы те попали в тот или иной полк, сообразно с их знакомствами или по каким-нибудь другим причинам. Одна из них ссылалась на то, что воспитывалась с матерью в одном институте, почему она, как бывшая товарка, обязательно должна оказать ей протекцию и воздействовать на отца.
Мать скромно отвечала, что, "несмотря на желание помочь им, она никогда не вмешивается в служебные дела и что муж ее даже не допустил бы этого". Насилу отделалась она от назойливых и льстивых, когда это нужно, полек. Тогда женщины еще признавали авторитет главы семейства, не отстаивали равноправность.
Император Николай действительно царил между коронованными особами и наружностью, и благородством. Очень обрисовывает его поступок с австрийским фельдмаршалом (здесь Гайнау?), поступившим несправедливо с нашими войсками во время похода.
Призвав его в свой кабинет, он начал громко высказывать ему свое неудовольствие, в австриец пятился в двери, притворяя ее, чтобы не услышали, как царь его распекает. Тогда Государь соскочил с места, настежь распахнул двери и закричал: "Когда русский Император делает кому-либо замечание, весь свет может слышать его".
Конечно, он приобрел себе в нем непримиримого врага, но можно ли было давать своих в обиду?
Летом мы кочевали: жили в Петергофе, в так называемых "кавалерских домах" и в Царском, в "Китайской" по прозвищу деревне, находящейся в парке. Лагерное время мы большею частью проводили в Красном Селе. Величественна бывала заря с церемонией, в присутствии всей царской фамилии.
При торжественных звуках всех военных оркестров исполнялось "Коль славен наш Господь в Сионе". При чтении дежурным фельдфебелем "Отче наш" все головы обнажались, благоговейно внимала масса военных, начиная с рядовых, блестящего офицерства, до убелённого сединами почтенного генералитета.
Еще грандиозен был вид из царской палатки на поле, где происходил финальный смотр. Пехота проходила тесными рядами, кавалерия неслась то рысью, то марш-маршем. Пестрели на солнце цвета мундиров, блестели каски и штыки, громыхали орудия артиллерии, раздавалось гулко и повторялось эхом ура, какое-то радостное и неумолкающее. Отец возил нас на джигитовку горцев, ловкостью которых мы изумлялись.
Император Николай I иногда присутствовал на небольших вечерах в Зимнем и Михайловском дворцах и любил играть в лото. Ставкой была трехрублевая бумажка, и сестре (Мария Павловна) посчастливилось выиграть такую ассигнацию из собственного кошелька Государя. Вероятно, она хранится в семье, как святыня.
После её выхода замуж за ротмистра кавалергардского полка В. М. Родзянко, сестра недолго жила в Петербурге. Муж её взял бессрочный отпуск, и они поселились с детьми в его малороссийском имении. Мать моего зятя (Екатерина Владимировна Родзянко), уважаемая старушка, рожденная Квашнина-Самарина, была фрейлиной великой княгини Анны Павловны.
Эту свою тетушку великие князья Николай и Михаил Николаевичи сильно недолюбливали за ее чопорность, называя ее "тетушкой на пружинах". Е. В. Родзянко многие годы была начальницей Екатерининского Института. Все, кто только ее знал, любили и чтили ее за удивительную деликатность и отзывчивость.
При старости лет она была еще миловидна и гибка; недаром ей поручено было обучать приехавшую невестой, будущую Императрицу Александру Фёдоровну поклонам и реверансам на приемах и церемониях, что при длинном шлейфе задача нелегкая; но все современники единогласно говорят, что "редко кто обладал грацией во всех движениях и таким достоинством в манерах, какими отличалась тогдашняя царица".
В Сувалках сердце сжималось, глядя на бедноту края. Дети бродили по улицам, как бездомные собаки, спали, приткнувшись, на ступеньках подъездов, ютясь под воротами, едва прикрытые убогими лохмотьями, а зима была не из "сиротских". И никому не было дела до них!
Мать торопилась, собрав небольшую сумму пожертвований, устроить для них ночлег; нанята была стряпуха, которая два раза в день кормила их похлебкой и хлебом. Сама мать и доверенные лица ходили за ней наблюдать. Снабжены дети были и одеждой, хотя, тоже, не из особенно согревающей, но все же лучшей того тряпья, которое с них сняли.
Помещики в окружности были не из состоятельных; известно, что шляхта выше магнатов держит голову, и гонор её беда затронуть. Но для общества поляки незаменимы: находчивы, веселы, утонченно вежливы. Они имеют в этом отношении сходство с французами, но вежливость их даже приторна: в ней кроется и чувствуется какая-то неискренность.
Тогда еще не были приняты решительные меры для обрусения Польши; она не умела пользоваться в пределах, ей данных, своими прерогативами. Наместник князь Горчаков (Михаил Дмитриевич) был известен своею рассеянностью: сняв фуражку, он влетал к нам в гостиную в шинели и калошах; просидев некоторое время, вдруг замечал свою оплошность и, сконфузившись, рассыпался в извинениях.
В Москве мы заняли прекрасный дом на Садовой, отведенный городом отцу. Мелькали всех цветов и покроев мундиры и головные уборы. Европейцы, американцы, азиаты, всё это вперемежку толпились во дворце. Державы нашей части света соперничали блеском, но всех перещеголяли послы австрийский и французский, граф Морни (Шарль де), приемы которого отличались оживлением и блеском.
Наружность его не была привлекательна: пожилой, с лысиной, с красноватым носом и выражением фальши на обрюзглом лице. Влюбился он и вскоре женился на русской красотке, княжне Трубецкой (Софья Сергеевна), только что вышедшей из Екатерининского института. Я восхищалась ее очаровательным, точно из кости выточенным личиком, черными глазами и пепельного цвета волосами; но, несмотря на всю свою красоту, она производила на меня неприятное впечатление маски Медузы.
Что-то недоброе светилось в её прелестном, леденящем взгляде и пробегало в улыбке ее тонко очерченных губ. Циник, сладострастный граф едва ли осчастливил ее выбором; разве положение его удовлетворяло её самолюбию (Морни был брат Наполеона III). Отечество своё она не признавала; да и мать ее проживала в более чем когда-либо развращенной столице мира. В числе наших соотечественниц она подвизалась на Афинских вечерах 2-й империи (здесь 2-я империя во Франции провозглашена 2 декабря 1852 г. Наполеоном III).
В царствование Наполеона III всё было основано на ловкости, великолепно организованной тайной полиции и непрерываемом ряде зрелищ, парадов и эффектности всего наружного. В вечной лихорадке удовольствий, смотров изнеженного войска, приемов иностранных гостей, бойкой торговли и приливе приезжавших со всего света посмотреть на все это волшебство и веселия, дни за днями проходили незаметно, и французы вышли из этого заколдованного круга только когда загремели орудия Седана.
Монархия рухнула, и блестящий сон был заменён непроглядной действительностью. Деморализация оказалась весьма печальной, пруссаки победоносно наступали и отхватили у Франции Эльзас и Лотарингию. Поговорили о "revanche", хвастливо уверяя, что Париж капитулировал, не допуская слова "prise" и на том успокоились. Хотя и проклинают Бисмарка, но я все-таки преклоняюсь пред его умом и волею.
По окончании Крымской кампании отец, пораженный смертью моей матери, скончавшейся скоротечной холерою, стал еще более страдать ногами; боли были настолько мучительны, что он с трудом подавлял крики. Государь (Александр II) предложил ему для перемены климата командование 4-м армейским корпусом, расположенным в Воронежской и соседних губерниях.
Корпус этот был один из самых боевых, с участниками осады Севастополя. Из строевых офицеров пехоты вряд ли бы нашелся один не раненый, а у иных было по нескольку ран. Некоторые страдали приступами меланхолии, другие острыми болями при наступлении непогоды, особенно контуженные в голову.
Храбрый и добрейший барон Дельвиг (Николай Иванович) был начальником штаба при отце. На зиму к нам приехала из Екатеринославской губернии сестра с детьми погостить и похозяйничать, так как я была слишком молода и неопытна для такой роли.
Вероятно, потеря матери, первое мое горе, поколебало меня: я стала хворать, и недомогание разразилось горячкой, с полнейшим упадком сил. Мы поехали с отцом в чужие края на воды, в сопровождении приставленной ко мне старой преданной девы, давно нам знакомой, но нрава невыносимого.
Она заставляла прибегать, в обращении с нею к уловкам, дабы не возбудить слез и ревности, а ревновала она меня даже к моей собачке, левретке. Отец лечился в Ахене, где около источников воздух был ужасен, пропитанный испарениями серы. Я поселилась с моей дуэньей в Спа, где железные источники.
Это местечко очень хорошенькое, без особых притязаний на городскую стройность. Из любопытства мы посетили салоны, где толпилось ради рулетки самое разнокалиберное общество. Жутко было смотреть на искаженные алчностью лица присутствующих.
Лечивший меня старичок-доктор относился ко мне как нельзя лучше. Я провела много отрадных минут в обществе его и его столь же милой жены. Хотя оба были англичане, в них не было и тени натянутости и равнодушия. Всегда приветливые, в хорошем расположении духа, они принимали меня у себя в саду, которым с любовью сами занимались и который казался мне просто раем.
Особенно красовались в нем пышные кусты золотисто-желтых роз, всевозможных теней. Сад был их гордостью и детищем; мне сдается, что похвалы саду были им настолько же приятны, насколько приятно бывает родителям, когда одобрительно отзываются о детях их. Часто заглядывая к ним, я познакомилась с красавцем англичанином, младшим сыном какого-то лорда.
По неимению средств, проживал он на континенте, подобно многим другим отпрыскам семей в Англии, где все состояние передается старшему в роде. Эти "обездоленные" проводят лето в курортах, а зимой ютятся в недорогих и мало населенных городах Франции, Германии и Италии. Раз утром он явился к нам, умоляя вечером прийти в казино. Моя верная компаньонка воспротивилась этому, да и я была с ней согласна; но он так убедительно уговаривал, что мы сдались.
Наш знакомый небрежно стоял у самого стола, хладнокровно и неподвижно взирая на окружавшее его волнение. При виде нас он опустился в кресло, будто намереваясь принять участие в игре. Мы недоумевали, что будет дальше. Через минуту, не более, поднялся невообразимый гвалт.
Дамы визжали, стулья падали, многие повыскакивали из-за стола; croupiers недоумевали, безмолвно вытаращив глаза. И что же оказалось? По зеленому столу, ища спасения, мечется мышонок.
Поуспокоившись, стали его преследовать со всех сторон, но как за ним ни гонялись с палками, он таки ухитрился найти лазейку, отчаянным скачком очутился на полу и был таков. Нескоро все пришло в порядок, но не досчитывались денег, ловко похищенных в пылу суматохи. Нет слов, что сцена вышла до крайности комичной; не смеялись только потерпевшие.
Англичанин, как ни в чем не бывало, медленной, автоматической походкой пошел к выходу и скрылся. Прождав немного, и мы вышли в сад, где он нас поджидал, важно разгуливая. Подошедши к нам, он с торжествующим смехом спросил, удачна ли была шутка. Я рассердилась и серьёзно спросила его: приятна ли была такая проделка тем, которые, быть может, лишились всех своих денег.
- Что же? - невозмутимо возразил он, - немного вышли из однообразной колеи и только, а меня очень мучил возившийся в моем рукаве зверёк". Эгоизм целой нации высказался в этих словах, и меня это взорвало.
- Не хотите ли вы, - обратилась я к нему, - подражать спартанскому мальчику, который, чтобы испытать свое мужество, спрятал у себя на груди лисицу, которая беспощадно грызла его. И вы собою жертвовали для общественного удовольствия?
Моя насмешка видимо не пришлась ему по вкусу, он вскоре распрощался с нами. Моя компаньонка заметила мне, что я была слишком резка, но я осталась очень довольна собой.
Еще доказательство английской бессердечности. По соседству с железными источниками, в Спа, находится пещера и небольшой водопад, которые служат целью для прогулок. Эта пещера не представляет собою ничего особенного. Внутри течет ручей; идешь по узкой тропе, - каменистой и скользкой, близ возвышающейся сводом скалы.
Мы шествовали гуськом в белых балахонах, с факелами. Картина была таинственная, призрачная. Сталактитов оказалось мало, и огонь в них почти не отражался. Около водопада стояло 5-6 отвратительных старух с собачками. Они точь-в-точь похожи на ведьм шекспировской трагедии (здесь "Макбет").
За ничтожное вознаграждение они бросали какое-то животное в водопад, и оно, кувыркаясь и борясь с течением воды, выплывало на берег. Некий англичанин предложил одной из этих фурий бросить 5-летнего ребенка, суля 1000 франков. Она согласилась, но зато общество выгнало её из своей среды. Ребенок жив, но припадочный... Какое лекарство!
Окончив обязательный курс лечения, я чувствовала себя вполне хорошо, и мы отправились к отцу в Ахен. И ему, видно, воды принесли желанную пользу. Виделся он со своими товарищами: генерал-адъютантами графом Баранцевым и князем Святополк-Мирским. При нем состоял его адъютант, князь Енгалычев, преданный ему, услужливый, прекрасный человек. Июля 22-го, в день именин императрицы Марии Александровны, вздумалось отцу устроить праздник.
Балкон нашей квартиры, выходящей на улицу, иллюминовали; перед ним играл оркестр. Гремел он до полуночи, и толпы немцев разгуливали перед домом. Они падки на музыку, как "мухи на мед". По окончании делового, рабочего дня раздаются стройно исполненные "Lieder". Когда усердный камердинер отца обносил и угощал музыкантов пивом, кто-то из публики выпросил себе стаканчик и подвыпив, во все горло, орал "hoch".
Другие публикации:
- Александр Политковский, тайный советник, разжалованный в гробу за растрату (Из рассказа Василия Антоновича Инсарского)
- Мы встретились с Гречем, вспомнив подобные обеды в молодости (Избранные места из дневника графа Павла Христофоровича Граббе)