Продолжение воспоминаний Аделаиды Павловны Салтыковой
В 1836 году последовало назначение отца (Павел Александрович Витовтов) командиром лейб-гвардии сапёрного батальона, в 1843 - и начальником инженеров. Но моя мать (Мария Павловна) стала хворать; опасались горловой чахотки, и вот решена была наша поездка в чужие края. Мать, сестра, двоюродная сестра, выросшая у нас в доме сирота (дочь покойной сестры отца) я, моя няня и повар, типичные крепостные слуги, отправились в путь.
С нами вместе перевозился наш дормез, целый ковчег. Комфорт был полный, и общество веселое и приятное. Капитан Глазенап (Богдан Александрович фон), командир судна, и вся его команда наперерыв ублажали меня, ребенка, и сестру-подростка, баловали, а офицеры ухаживали за красавицей шестнадцатилетней нашей кузиной.
Мать на палубу почти не выходила. Хотя погода и благоприятствовала, тем не менее, морская болезнь дала о себе знать. Отец, получив отпуск, приехал в Ниццу, где мы зимовали, и провел с нами Рождественские праздники. Зима для Италии в этом году была суровая. Обывателям Ниццы дано меткое прозвище "marchands de soleil" (торгаши солнцем) и, действительно, комнаты на юг оплачиваются вдвое дороже против расположенных на север.
Соотечественников наших было великое множество, да в изобилии вездесущих англичан. С нашими слугами происходили забавные истории.
Например, доктор прописал матери суп из улиток. Когда мать призвала повара и приказала изготовить себе это блюдо, он упал к ней в ноги, произнося дрожащим голосом: "Ну, матушка-барыня, как угодно, а я подобной гадости моей генеральше не приготовлю". Так и пришлось обратиться к квартирной хозяйке.
Няня моя находила итальянский язык и их вертлявость прямо неприличными, удивляясь, что нас учат такому басурманскому языку и позволяют знакомиться и разговаривать с шутами. Был еще презабавный случай.
Только что мы перешли с моря на сушу и двинулись из Штеттина далее, где мы ни останавливались, в деревнях и городах, любопытство немцев было крайне возбуждено гербом на нашем дормезе (каретник постарался-таки придать ему внушительные размеры). Где бы мы ни останавливались, нас окружали, награждая всевозможными титулами, благодаря чему при остановках в отелях брали за все втридорога.
Матери это надело, и в каком-то городке, где мы намеревались провести день - другой, был позван маляр и, по распоряжению матери, герб закрасил. Надо было видеть отчаяние нашего повара! И он, и моя няня неотступно просили барыню не ронять своего дворянского достоинства; но мать была неумолима, и мы поехали далее, потеряв свое обаяние, простыми бюргерами или мелкими rentiers. Да, действительно, в старину слуги дорожили своими господами; они радовались их радостями, печалились их печалями.
Из Ниццы двинулись мы по живописной прелестнейшей дороге, вьющейся по берегу моря и на каждом шагу открывающей очаровательные виды. Ехали мы на долгих, с частыми остановками, до самого Рима, с так называемым "vetturino", ямщиком, по произволу, согласно с усталостью своих коней, избирающим ночлеги и дневные отдыхи, но по условию обязанным доставить нас на место в известный срок.
В городах мы проводили иногда сутки и более, желая осмотреть достопримечательности. Тогда еще ходили слухи про разбойников и подчас оправдывались. Два раза мы натерпелись порядочного страха. Спускаясь с крутизны к ручью, пересекающему дорогу, мы увидели толпу, стоявшую у подошвы спуска. Какие-то рослые люди в широкополых шляпах, с накинутыми на плечи плащами и с остроконечными палками или баграми в руках. Ужасно!
Нет сомнения, что они нападут на нас и оберут как липку! Кто знает чужую совесть: быть может, и наш возница с ними заодно! Все мы побледнели. Мать поспешно разрезала на империале сукно и сунула туда все, что находилось на лицо золота и серебра.
Кузина засунула за щеку только что подаренные ей изящные часики; сестра прижимала к сердцу первый свой браслет; я, обливаясь горькими слезами, держала в объятьях новую куклу, а няня, неистово крестясь, в то же время не по-христиански проклинала заграничные порядки, певучий язык Италии находила собачьим, ставя в противоположность всему этому безобразию мирное житье на родине.
Но когда мы подъехали к толпе, наши опасения рассеялись. В гористых местах от сильных дождей, нередко безобидные, тихо журчащие ручейки внезапно превращаются в бурые потоки. За неимением мостов их приходится переезжать вброд. При этом, течением легко относит экипаж и лошадей, и вот люди эти, из близ лежащих деревень, для заработка, помогают переправе проезжих.
Вознаграждение за такой труд весьма скудное, но по их бедности и лени все-таки годится. Итак, воображаемые "фра-диаволо" оказались простыми поселянами и когда "bella eccellenza", моя мать, щедро им заплатила, они рассыпались в восклицаниях и благодарностях. Все это говорилось скоро, сопровождалось нескончаемыми движениями рук и ног. Словоохотливый, жизнерадостный народ!
Переходы в настроении самые резкие: после сердечной речи вдруг слышатся ругательства, лицо мгновенно искажается. Наш повар готовился оборонять господ и стал в довольно воинственную позу, что при его тщедушной фигуре пред рослыми, на картину просящимися итальянцами, было крайне забавно.
Еще случай во время путешествия по Италии, нагнавший на нас страху. Ночная остановка пришлась не то в селе, не то в местечке, скромном по виду, в дикой местности, не там, куда мы направлялись. А остановиться здесь надо было, потому что перегон был слишком велик, усталые лошади едва плелись.
Отвели нам помещение в какой-то убогой пристройке, прислоненной к каменной, полуразвалившейся башне. Большая пустая комната должна была служить нам ночлегом. Окна крошечные, запоров у дверей нет, таинственная немая прислужница. Все это, вместе взятое, служило к нашему вящему недоумение и смущению. Пищи никакой, кроме галеток из овсяной муки и козьего молока. О, это козье молоко!
Как я его ненавидела, когда меня ни свет, ни заря будили и полусонную поили им с кофеем! Нагромоздивши у дверей все, что было потяжелее, взрослые почти не смыкали глаз. Радостно приветствовали мы и поблагодарили Бога, что все обошлось благополучно. Утром мать пыталась расспрашивать у vetturino, что это была за постройка. Он твердил "lосаnda" (гостиница), а прежде стоял здесь "castello", вероятно, замок феодальной эпохи, развалины которого были еще довольно живописны.
В Риме мы провели торжественные праздники Пасхи. Многое меня, несмотря на мой детский возраст, приводило в какое-то восторженное состояние. Храм Св. Петра поразил меня своей грандиозностью, объемом, ширью, высью. Я как-то все это не объясняла себе, но чувствовала всем существом. Росла я между взрослыми и не по годам была чутка.
Было многое, что действовало на меня смешливым образом: папская гвардия в ее чисто-шутовском костюме, половина туловища красная, а другая синяя; неистовые движения на церковных высоких кафедрах проповедников, облеченных в красное, с крестом в руках, которым бесцеремонно хлопали они по краям кафедры в патетических местах для впечатления.
Я даже спросила у матери, почему в храм допускают актеров: так была убеждена, что человек этот вовсе не духовное лицо. Оркестры военной музыки, в церкви исполняющие новейшие пьесы, не исключая и танцев; дамы, входящие молиться с собачками на руках.
Окончательно изумлена была я в театре марионеток. Когда во время представления раздался звонок для молитвы "Ave Maria", на сцене куклы остановились в самых оригинальных позах; зрители в партере и ложах упали на колени, набожно скрестив на груди руки.
Приготовления наши к Светлому Христову Воскресению удивляли не только прислугу гостиницы, но и живущих в ней. Куличи, пасхи, окорока, красные яйца, все с любопытством осматривалось, обнюхивалось, обсуждалось. Это было апофеозом нашего старика Василия Остаповича. Собравшиеся весьма благодушно беседовали друг с другом. Мать с сестрой и кузиной присутствовали на торжественной мессе, с трудом выхлопотав себе входные билеты чрез обязательное посредство какого-то монсеньора, должно быть, поклонника дам.
Меня бедную не брали на ночную службу в нашу посольскую церковь, несмотря на мои просьбы и слезы. Сестра и кузина рассказывали мне о неблаговоспитанном поведении жены американского посла. Надо сказать, что в Риме необычайное количество блох; они нападают на вас целыми армиями, и вот посланница, несмотря на место и многолюдство, храбро с ними воевала.
Тот же кардинал вызвался выхлопотать для матери приём у папы. Он настоятельно убеждал и хотел прислать свой экипаж: по мать не согласилась ехать в Ватикан, зная, что, удостоившись чести видеть святого отца, в знак благоговения и смирения припадают к его ногам, целуя его туфлю, на которой, как говорят, изображение Пресвятой Девы. Для православной это показалось слишком.
Красота вообще обаятельно действует на этот народ. Бывало в Риме, гуляя по улицам, часто случалось слышать возгласы "come son belli" (как они прекрасны), от прохожих, даже простолюдинов, оборачивавшихся и смотревших на мою мать и сестру. В Генуе, где мы были проездом, на страстной неделе, ходили по городу процессии так называемых "frères pénitents" (кающиеся братья).
Это была золотая молодежь, прожигающая жизнь, - с масками на лице, в серых одеждах, подпоясанные веревкой, в сандалиях на босу ногу, шли они, точно костюмированные, рядами по улицам, перебирая четки и входя во все церкви. Этим они искупали свои грехи. Но все-таки суд людской превыше суда Божьего: лицо было скрыто от взоров встречающихся.
Мы, в качестве туристов, осматривали в какой-то древней церкви архитектуру и живопись ее. Среди моря цветов и бездны огней от лампад и свечей, покоилось на белом мраморном ложе тело Спасителя из воска, художественной работы. Поразительно живо лежал Он, с окровавленными ранами на руках, ногах и боку. Конечно, такое зрелище не может не производить сильного впечатления.
Монахи вошли тоже и, подойдя близко к нам, перешептывались, смеялись, заглядывали под шляпки сестер, а когда они что-то заговорили по-русски друг с другом, принялись их передразнивать. Мать это возмутило, и мы скоро ушли. Удивительно, как у католиков понятия перепутаны: благочестие, доходящее до мистицизма, идет рядом с шутовством и глумлением. Особенно заметно это в итальянцах, благодаря подвижности их и восприимчивости.
Второе путешествие наше было при других условиях, хотя ехали мы опять-таки на царском пароходе (яхт тогда еще и в помине не существовало). Отцу дано было высочайшее повеление "осмотреть некоторый крепости за границей и ознакомиться с новейшими применениями гальванопластики и минными работами".
На этот раз отец зимовал в Париже с нами и со своей свитой, состоявшей из двух адъютантов: князя Петра Романовича Багратиона), барона Тизенгаузена (Евгений Богданович), дальнейшая судьба которого мне неизвестна и секретаря Мюсара.
Воздвигнутые Людовиком Филиппом укрепления Парижа давали повод французами говорить, что "они возведены не против неприятеля, а против жителей". Пошли у нас в квартире разные визиты. Между прочим, припоминаю появление Гизо, тогдашнего министра, романиста Бальзака, добродушного толстяка и великого говоруна, познакомившегося с отцом во время путешествия.
Отец и мать, кроме приглашения на бал к министру, были приглашены еще х князю Тюфякину (Петр Иванович), бывшему некогда у нас начальником императорских театров. Покинув родину, как говорили, из любви к французской актрисе и по служебным неприятностям, он поселился навсегда в "столице мира". По богатству, щедрости и гостеприимству он слыл знатным боярином.
Никакая нация не падка на дворянство и ордена, не поддается на громкие титулы столько, как французская. Нигде от прислуги не требуется такой подобострастной вежливости к господам. Всякий ничтожный "bourgeois" (буржуа) и спит, и видит о каком-нибудь знаке отличия, т. е. ленточке в петлице.
В этом отношении с республиканской Францией соперничает демократическая Америка, стараясь выдавать своих дочек за обнищавших итальянских principe и английских лордов, падких до золота.
У нас в квартире было тепло и уютно. В камине проведены были трубы железных калориферов, вставлены двойные рамы в окна. Часто собиралась у нас русская колония, из которой выделялись: Греч (Николай Иванович), Айвазовский (Иван Константинович), Даргомыжский (Александр Сергеевич).
Греч казался мне насупившимся старым ворчуном а, познакомившись впоследствии с его грамматикой и зубря ее, я еще меньше чувствовала к нему симпатии. Айвазовский словно "всегда находился в какой-то нирване", "мысленно отсутствовал", витая в сферах искусства. Даргомыжский, весельчак, всегда что-то мурлыкал.
Сестра, много старше меня, усердно занималась музыкой под руководством Шопена. Начала она свое музыкальное образование у Карла Майера, и сперва Шопен отказывался заняться с столь юной ученицей, но мать упросила прослушать ее, и он согласился. Эту крупную музыкальную величину я видела, приехав раз с матерью за сестрой. Моему детскому воображению он представлялся каким-то привидением; истощенный, донельзя худой и бледный, он, прислушиваясь к игре сестры, нервными отрывистыми шагами двигался взад и вперёд по комнате.
Я уже говорила, что наблюдательность моя была сильно развита, как у ребенка, постоянно вращавшегося в обществе взрослых. Полагаю, что на мне отражались взгляды и мнения старших.
Отец уехал в Англию, где ознакомился со всем, что ему следовало. Осмотрев доки и арсеналы Вулиджа, он обедал у местного начальника, лорда Блумфилда. Отец очень удивлялся патриархальным нравам, царившим тогда в английских семьях. Сын старика (здесь Джон Артур Дуглас), посланник в Петербурге, когда обращался отец к нему с речью, отвечая ему, почтительно привставал.
Но это "сэр" как-то неприятно звучит в устах детей относительно родителей. Холодом веет от него. Верх вежливости соблюдается в семейном быту; но вне дома, на материке особенно, англичанин невыносимым. Высокомерием никто его не превзойдет. Никого и ничего не существует кроме его особы. Но скажу одно (справедливость отдать следует) вернее и надежнее друзей нет.
Отцу не пришлось представиться королеве: она отсутствовала. Зато его приглашали в замки разных вельмож, вероятно из любопытства посмотреть на "русского медведя ". Всем нам давалась тогда такая кличка, хотя многие иностранцы, пожалуй, с честью могли бы ее себе присвоить. Отец приходил в отчаяние от обязательного костюма для обедов и приемов: ему, как военному, претили чулки, башмаки, фрак и белый галстух.
Матери моей пришло в голову для усовершенствования французская языка сестры отдать ее на год в один из монастырей, где воспитывались барышни аристократических семей, в "sacré coeur" или "couvent des oiseaux". Отговорила ее прелестная маркиза Гиён, представительница старинного рода, прежней благовоспитанности и изящества француженок.
Она очень сошлась с матерью, и вот какие доводы приводила она против ее намерения. Во-первых, она утверждала, что монахини не пожалеют никаких ухищрений, чтобы обратить схизматичку в католическую веру. Во-вторых, положение сестры не будет из самых приятных в такой среде, где много суеверия и в те часы, когда три раза в день все отправляются к службам, а также в часы уроков Закона Божьего, что она будет делать?
Хота мать не боялась за сестру относительно веры, но она признала, что маркиза была права и отбросила эту мысль. К сестре наняли какого-то профессора, а для меня довольствовались одной пожилой болтушкой, с которой мы прекрасно ладили. В Тюильрийском саду я ежедневно бегала и дружила с целым роем маленьких француженок, которые сперва, выпялив и без того большие глазенки, с удивлением смотрели на русскую девочку, но, привыкнув, считали меня в числе своих.
У меня было две косы светло-пепельного цвета и, по совету парикмахера, мать тщательно прятала их под пальто: он угрожал, что, так как цвет этот у них редкость, то их в толпе мне ловко отрежут. Моя преподавательница не была сильна даже в первоначальных познаниях, но зато она у нас согревалась, повторяя: "oh, la bonne châleur!" и наедалась всласть. Песен она знала бесконечное число и готова была их петь целый день без умолку.
Отец уехал назад в Россию. Мы с матерью, пропутешествовав по Рейну, отправились в Гейдельберг, где мать предприняла "виноградное лечение", а мы занимались. К сестре ходили университетские учителя, уроками которых и я позже пользовалась. Некоторые из этих учёных были чрезвычайно симпатичны и просты в обращении: ни важности, ни натянутости они на себя не напускали. Фамилии их я позабыла, но память о них самая хорошая осталась.
Добросовестность их удивительна: минутой раньше уговоренного часа они не уйдут. Между прочим, мать наняло учителя музыки; услышав игру сестры, он заявил, что "ему учить ее не приходится: так у нее хорошая техника и выразительная игра". Условились играть в четыре руке, чтобы хорошо, бойко читать ноты.
Как сквозь сон видятся мне развалины замка со славившейся в них или возле них колоссальной пивной бочкой.
По возвращении нашем в Россию, великий князь Михаил Павлович, как командующий гвардейским и гренадерским корпусами, пожелал иметь отца начальником штаба. Государь (Николай Павлович) неохотно согласился на это переименование. Инженерную часть он очень любил и деятельность отца признавал полезной. Согласился он только в угоду брату, с которым он жил душа в душу. По смерти великого князя, вскоре последовавшей, его место занял Наследник (Александр Николаевич).
Отец мой занимал должность начальника штаба 12 лет. Молодой главнокомандующий был неопытен, мало знаком с делом; все лежало на отце. По какому-то случаю было многолюдное представление. Обходя присутствующих, Государь милостиво протянул руку моему отцу и сказал: "Витовтов! Зная верную твою службу, поручаю тебе помогать Наследнику, надеюсь, что и впредь ты будешь также исполнять свой долг".
Отец вернулся домой растроганный лестными словами Государя, и вся семья ликовала вместе с ним. Зато и поработал же он усердно, не жалея ни трудов, ни здоровья, стараясь удалить с пути Его Высочества всякие неприятности и беспорядки, каждую ничтожную проруху на смотрах и маневрах принимая к сердцу.
Во Франции возникла вторая республика. Теперешние наши друзья тогда относились к нам насмешливо и недружелюбно; называли нас не иначе, как: "rhangeurs de chandelles" (?). Составилось такое прозвище еще в 1814-м году, в пребывание нашей армии в Париже, благодаря солдатам, - любителям малороссийского сала, истреблявшим его охотно, что казалось французам чудовищным.
Над самовластным, по их мнению, деспотом императором Николаем они позволяли себе выпускать разные карикатуры и статьи; даже в цирке шла пьеса, весьма позорная для России. Узнав о ней, Государь через министра иностранных дел повелел передать французскому правительству, что он пришлет 100000 казаков ей аплодировать, и пьеса немедленно была снята со сцены.
Сестра моя была сделана фрейлиной при великой княжне Марии Михайловне. Мать моя на поступление сестры во фрейлины согласилась только с тем условием, что жить она будет под родительским кровом, а на дежурства и торжества будет ездить во дворец. Статс-дама Апраксина (Екатерина Владимировна), которой дано было меткое имя "fée Carabosse" (злой волшебницы) из какой-то сказки, действительно олицетворяла собою этот тип.
Выше этикета у нее в жизни ничего не было. Великие княжны и те боялись ее пуще огня. Недолго, впрочем, пришлось служить сестре при малом дворе: в. к. Мария Михайловна умерла (1846).
Сестра дан был шифр, и она перешла к большому двору, фрейлиной императрицы Александры Фёдоровны. Но великая княгиня Елена Павловна всегда благосклонно относилась к сестре и вообще к нашей семье. Часто приглашала она сестру с собою кататься, заставляла ее заниматься своей корреспонденцией и, с разрешения Государыни испросив согласие матери, перевела ее на лето к себе, в Павловск. Но сестра была там недолго. Несмотря на красивый дворец и роскошный парк, место было очень сырое, и сестре стало нездоровиться. Мать испугалась и увезла сестру в Царское, где мы жили и где воздух и почва сухие и здоровые.
По переезде в гвардейский штаб у нас часто бывали музыкальные вечера; участвовали в них знаменитости еще в зародыше. Играл на рояле Рубинштейн, на скрипке Венявский, известная тогда в Петербурге по голосу и передаче романсов Варламова и Даргомыжского г-жа Шиловская. Даргомыжский был из постоянных посетителей, постоянно аккомпанировал г-же Шиловской.
Появился и как-то скрылся, как метеор, поддававший большие надежды, скрипач Афанасьев. Как слышно было, он занял место второй скрипки в оркестре Итальянской оперы. Сестра, восторженная поклонница Гризи (Джулия), перед её бенефисом написала ей такое милое и любезное письмо, прося билета, что певица, в ответ, сама явилась к нам.
Я смотрела на все в дверную щелку: мне еще возбранялось присутствовать во время приемов в гостиной. Она была удивительно хороша, хотя скажу, что наружность и манеры ее несколько отзывались вульгарностью плебейки, чем она и была. Нот она совсем не знала, пела все свои партии как птица, с голоса, по памяти, благодаря удивительно развитому, музыкальному слуху; но такой Нормы, по отзывам знатоков, никогда не было и не будет.
Позже я была лично знакома с соловьем Патти. Удивительно, насколько эти прогремевшие с одного края земного шара до другого примадонны были односторонни и убоги в умственном отношении! Их всецело поглощало их искусство, да кроме того жажда оваций и подношений.