Перефразировав немного Белинского, роман “Евгений Онегин" можно назвать не только энциклопедией русской жизни, но и значительной части европейской культуры рубежа XVIII-XIX веков. Здесь мы встречаем множество прямых и скрытых цитат, малознакомых современному читателю имён или упоминаний забытых нами реалий. В силу этих обстоятельств понимание романа порой остаётся весьма поверхностным. Это вполне естественно.
Чтобы лучше понять роман, в идеале стоит хотя бы раз прочитать его параллельно с одним из многочисленных комментариев (самый, пожалуй, известный принадлежит Ю.М.Лотману) или заглянуть в "Онегинскую энциклопедию". Но это всё мечты.
Сегодня поговорим об одном из этих неочевидных в наше время аспектов культурного контекста романа - круге чтения героев, так как именно ему Пушкин уделяет особое внимание при характеристике персонажей. В первой части речь пойдёт только о главном герое, о Татьяне мы поговорим в следующий раз.
Сразу оговорюсь, что мы вспомним только те книги, которые прямо указаны как часть круга чтения героев. Все остальные литературные отсылки и цитаты, которые являются важной частью авторского диалога с читателем, на данный момент останутся в стороне.
Евгений Онегин
Круг чтения главного героя известен нам подробно. Традиционный подход к образованию “чему-нибудь и как-нибудь” оставил в его памяти “из Энеиды два стиха” и способность “потолковать о Ювенале”. Довольно ироничная оценка знаний классической литературы.
Ювенал, известный автор политической сатиры, был особенно популярен среди декабристов. Однако, учитывая небрежный тон этого упоминания, мы едва ли можем воспринимать это как намёк на политические взгляды Онегина.
Не более повезло и другим классикам: “Бранил Гомера, Феокрита;// Зато читал Адама Смита”. Экономист Адам Смит противопоставляется античным авторам как чтение полезное: его идеи о повышении доходности хозяйств и способах увеличения производительности труда пользовались популярностью. Как мы узнаём далее, Онегин даже предпринимает попытку реализовать их на практике.
Больше, чем классикам, повезло символу эпохи романтизма - Байрону. Его Онегин выбирает себе в кумиры и всячески ему подражает. Сначала об этом прямо говорит повествователь: “певцу Гюльнары подражая…” (Гюльнара - героиня поэмы Байрона “Корсар”). Затем происходит важнейшая для раскрытия образа Онегина сцена - посещение Татьяной его кабинета.
Характер Евгения не соответствовал тем литературным шаблонам, на которых была воспитана Татьяна (о них в следующий раз). Поэтому до седьмой главы ей не удаётся понять логику его поступков.
Уже после дуэли она посещает его дом и, как неглупая девушка, в первую очередь обращает внимание на библиотеку. По черновикам романа видно, что Пушкин планировал дать широкий обзор книг по философии, экономике, политологии и другим наукам. Но по какой-то причине он отказался от указания на подобные интересы героя. В финальной версии Татьяна видит сочинения всё того же Байрона и особенно интересуется пометками, сделанными рукой Онегина.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее - слава богу -
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Пародия и подражание. Таков итог образа главного героя по окончанию первой части действия романа (между VII и VIII главами проходит примерно три года). Онегин образца 1821 года, как и многие его современники, стал жертвой моды на байронизм. Отсюда, кстати, и черты другой "болезни века" - наполеонизма (хотя автор и отмечает, что в его случае не всё так печально):
Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Сноснее многих был Евгений;
Хоть он людей, конечно, знал
И вообще их презирал, -
Но (правил нет без исключений)
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.
Не избежал этого и сам Пушкин, но к моменту работы над романом увлечение Байроном прошло и сменилось иронической насмешкой:
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен - и в романе,
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Лорд Байрон прихотью удачной
Облек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.
По законам романного жанра главный герой не может быть статичным, но всегда показан в развитии. Спустя три года, уже после путешествия, повторной встречи с Татьяной и письма к ней, автор вновь обращается к теме круга чтения героя и даёт новый, гораздо более широкий список:
Стал вновь читать он без разбора.
Прочел он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Madame de Stael, Биша, Тиссо,
Прочел скептического Беля,
Прочел творенья Фонтенеля,
Прочел из наших кой-кого,
Не отвергая ничего:
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
Е sempre bene, господа.
Что же это за авторы? Список довольно разнообразен: Гиббон - историк, Манзони - поэт-романтик, Гердер, Бель - философы, Руссо - философ, основоположник сентиментализма, Шамфор - автор сборников афоризмов, мадам де Сталь - модная писательница, Биша - физиолог, Тиссо - врач, автор трудов по медицине, Фонтенель - писатель.
Сложно сказать, какой именно смысл Пушкин вложил в подобную разноплановую характеристику. Существует две основные точки зрения. Одни (как Г.А.Гуковский) считают, что это свидетельствует о наступлении интеллектуальной зрелости героя и стремлении к знаниям. Другие (как Ю.М.Лотман) называют список странным и хаотичным. Некоторые авторы к 1825 году уже довольно устарели, что не даёт основания предполагать за этим чтением серьёзной интеллектуальной работы. По крайней мере, для современников, как и самого Пушкина, такой круг авторов не был характерен.
Очевидно одно: приведён этот список не просто так. Как минимум, он может свидетельствовать о преодолении героем замкнутости байронического шаблона. Путь Онегина, как и сам роман, обрывается довольно неожиданно, поэтому о смысле перемены и дальнейшей судьбе героя мы можем только предполагать.
В следующей части мы обратимся к кругу чтения Татьяны Лариной, который на онегинском фоне будет значительно шире (по крайней мере, количественно).
О круге чтения Татьяны:
Ещё почитать о Пушкине: