- А все мои мужчины, Верочка, - делилась Эльза Петровна с соседкой по палате санатория, - были влюблены в меня чудовищно. Какой-то даже ненормальной любовью они ко мне пылали. Послушаю я чужие истории про взаимоотношения полов - и такая уж там скучная каша творится. Больничная буквально. Без соли и сахара. На воде и без масла. Тоска, а не взаимоотношения. Разучились люди нынче любить.
- А я бы щас и ее рубанула, - Вера живот свой погладила, - кашу эту. Даже бы без масла. Пшенную лучше. Чего это за санаторий такой? Коли человеку все время жрать хочется? И в пузе у него канонады постоянно.
- Вредно это, - Эльза Петровна ответила, - на ночь есть. Так вот. Все мои мужчины прямо были сумасшедшими.
- Ой, - Вера на Эльзу Петровну глаза вытаращила, - и не страшно было вам? С сумасшедшими-то? Жил у нас в поселке один такой мужчина. Сам с собой разговаривал все время. И людей щипал. Особенно баб. Ущипнет и хохочет, весело ему. А бабы бегут от него, визжат. И управы никакой.
- Ну что вы, - Эльза Петровна возмутилась, - мои поклонники не щипались! Разве что изредка - в порыве, допустим, неземной страсти. Все они ведь страстные были мужчины, все красавцы, все летчики или просто полковники. Ох, как сходили они с ума! Я кружила им головы так, как детишкам карусель головешки кружит. И ходили они, глаза туманные. И на все готовые ради меня.
- А меня на каруселях тоже мутит здорово, - Вера сообщила, - каталась я на карусели этой один раз. В городе, с сыном Мишуком. Он тогда небольшой был еще, Мишук-то. Потащила его кататься. Мороженое ему взяла на палке. А саму так уж мутило, аж до зеленого лица. Ваши летчики-то, небось, привыкшие были к свистопляске этой. А полковник, если он сухопутный, мабуть, мог и не справиться. Тоже бы его помутило как следует.
- Все справлялись, - Эльза Петровна нахмурилась, - ими же страсть движила. Так вот. Пылали ненормальной любовью. Самый первый мой поклонник, в школе мы еще обучались, так он от меня ни на шаг не отходил. Отгонял всех от меня. Портфель таскал в зубах. Спал в подъезде, на коврике нашем придверном. Георгием его звали.
- Ох, - Вера вздохнула, - и горюшко. Этак умом поехать - на ковриках спать. Мишук мой, как женихом стал, тоже всех гонять от цацы одной начал. Догонялся - условный срок ему прописали. А цаца замуж вышла за потерпевшего. Сразу поведение осознал, исправился.
- Так вот, Вера, - Эльза Петровна продолжила, - спал он , Георгий, на коврике. И все городские клумбы ободрал. С букетом свежим всегда меня коврике встречал. Я выйду утром. Щечки румяные. Мылом клубничным от меня пахнет. В платье школьном - модели мини. И коса на груди, значит, лежит. Коса у меня толстенная была. Будто канат. Выйду я. А поклонник на коврике. В руках у него букетик цветов. Львиный зев они назывались. А в зеве этом оса какая-нибудь всегда спрячется. Да и тяпнет поклонника за нос. Встанет Георгий меня встречать - а у самого нос как слива Ренклод. Букет мне протягивает. А я ему портфель выдам свой. И иду гордо. Он рядом следует. Грудь колесом. На прохожих зыркает грозно. Чтобы, значит, никто ко мне не приблизился.
- Из слив я, - Вера говорит, - компоты делаю. В банках трехлитровых. Всю зиму едим с детишками. И Мишуку с собой баночку всегда даю. Невестка у меня криворукая, закаток не делает. Балованная. Чего бы жрали они зимой без моих закаток? Вот то-то.
- Зимой, - Эльза Петровна глазами влажнеет, - помнится, осерчал на меня Геогрий. На медленный вальс я другого пригласила. Так осерчал, что разулся и босиком по снегу провожать меня шел. А я его упрашиваю. Георгий, говорю ему, наденьте немедленно ботинки. Если вы сляжете - я себе не прощу. Наденьте же, говорю ему. А он - упрямый. Выходи, говорит, за меня. А иначе всю зиму так ходить буду. И если слягу, то такова у меня судьба.
- Ремня бы ему отец всыпал лучше, - Вера отвечает, - детине этой. Мать, значит, и отец кормили его, одевали, а он пропадать из-за пигалицы собрался. Во дает!
- Я, - Эльза глаза прикрыла, - поддалась уговорам. И вышла замуж за него. Прожили год.
- Пил, - Вера сочувственно головой покачала, - небось? У сестры моей тоже алкоголик был, муж первый. Ох, и наплакалась она, Тося-то, сестра моя.
- Ни капельки, - Эльза Петровна отмахнулась, - тут другое. Ревновал бешено. Как зверь ревновал. Я ему отомстить за ревность решила. Связалась с одним моряком. Так, по мелочи. Перемигивались, погуляли в парке под руку. Это потом уж моряк полюбил меня безумно. И на разговор к Георгию ходил серьезный. Отдай, ему сказал, мне эту женщину. Мне без нее жизнь не мила! А Георгий ему фигу показал. И условились они про дуэль. Ох, Вера, и рыдала же я! К моряку пойду - рыдаю. К Геогрию - тоже слезы душат. Умоляла дуэль отменить. Всех так жалко было.
- И чего же, - Вера пакет с пряниками достала из тумбочки, - кто там выжил-то после драки? Ох, и жрать хочется. Я в такой час завсегда дома чай с пряничком швыркаю. Кто там победил-то из ваших обожателей? Небось, моряк? Этот, малахольный который, по снегу голым бегая, небось, все здоровье свое угробил.
- Все выжили, - Эльза Петровна грустно вздохнула, - дуэль отменилась в самый распоследний момент. Моряка этого срочно на корабль вызвали. И уплыл он в Африку. А Георгий на БАМ уехал. Душа его была разбита вдребезги. А я в полном одиночестве осталась. Похудела сразу, лицом осунулась. Так переживала, что к врачам пошла сдаваться. Такое вот состояние у меня тогда было. Одна надежда оставалась - на медицину.
- А у меня в прошлом месяце, - Вера пряник жует, - свекрови сестра двоюродная тоже к врачам сдаваться поехала. У нее подмышкой вымя выросло. Огромное такое. Наподобие козьего. Сначала-то к бабке она все ходила. А бабка сказала - сделали на тебя, Маша. И давай лечить. Неделю лечит, две. А толку нет. Поехала Маша к докторше тогда, что делать. А докторша душевная попалась. Помогла прямо отлично. Вымя это отсохло быстро. Маша не нарадуется теперь. Чуть кольнет - сразу к медицине бежит.
- Пошла сдаваться, - Эльза Петровна продолжила, - а там - он. Исаак Анатольевич. В возрасте, но колоритный. Руки очень мужественные. Я люблю, когда у мужчины крупные руки. Посмотрел он на меня долгим взглядом в кабинете своем. Пронзительным таким взглядом. У меня аж мурашки по коже бегать начали. Как сейчас мурашки помню. И сказал он мне. Вас, сказал, красавица, на ноги мы быстро поставим. Нам такие красавицы самим нужны. И что же? Поставил на ноги любовью своей в короткий срок. Так он меня обожал пламенно - забыть по сей день не могу. Даже жену свою бросать хотел. Жена там рыдала днем и ночью. А он ей одно: полюбил необыкновенного человека, отпусти меня, Мусенька. А она ему ладони целует. И заклинает не бросать. Такая человеческая драма.
- Вот ж к..зел какой, - Вера сплюнула, - жену родную бросать! Старый, небось, был лекаришко-то. Погнался за юбкой молодой! Все они одним миром мазаны, мужики эти. Мой Петрович тоже ходок был в молодости. Все к вдове одной бегал. Пока я хворостину в руки не взяла. Да не погоняла их там с вдовой как следует! Прихожу - а они изготовились. Сидят розовенькие. Будто мать их только родила. Хворостиной я быстро порядки навела. Вдова тогда даже съехала в соседнее село с позору. И жена бы этого фельдшера тоже ему всыпала бы, а не культуру изображала! Ишь, ладони она целует! Тьфу прямо!
- Не бросил, - Эльза Петровна всхлипнула, - они с супругой в эмиграцию собирались. Под давлением обстоятельств расстались мы. Со слезами на трап самолета поднимался Исаак мой Анатольевич. Даже рвался вернуться, даже с трапа чуть не грохнулся. Дети его удержали - силком в эмиграцию затащили. Он мне до сих пор письма пишет. Любит и сейчас. Хотя правнуки в семье родились давненько. Сердцу, Вера, не прикажешь.
- Ему лет-то, - Вера прищурилась, - сколько уже, получается? Уже, небось, с головой он давно рассорился. Ишь, пишет. А баба его, небось, горшки за ним убирает. Хорошо этак любить - если есть кому горшки воротить. Сиди да сочиняй.
- После этих злоключений, - Эльза Петровна тяжело вздохнула, - я будто сердцем онемела. Всякие за мной ухаживали. И чиновники были, и певец эстрадный, и дипломат, и заведующий магазином. А я к ним холодная. Они мне путевки, и стенки, и автомобили, и букеты цветов, и жениться все по очереди предлагали. А я - в отказ. Будто выжженная пустыня у меня в сердце образовалась. Сижу дома днями равнодушная. Воду пью маленькими глоточками. А поклонники на коленях стоят. Умоляют хоть словечко произнести. Весь мир к ногам мне бросить обещают. Особенно певец эстрадный умолял. Он мне единственной шлягеры свои исполнил прямо на коленях стоя. Все соседи к нам ломились - хоть одним глазком на певца глянуть.
- А с работы-то, - Вера спрашивает, - не поперли вас тогда? Что за работник такой - если дома он сидит все время да страдает? Кто такого работника терпеть будет? У нас прогульщиков в один миг пендарем под зад оформляли. Нечего коллективы позорить трудовые.
- Поперли, конечно, - Эльза Петровна вновь вздохнула, - а я и не расстроилась. За завмага замуж вышла. Сына ему родила и дочь. Мне уж к сорока было. Пора было прибиться к какой-то пристани. Я и прибилась.
- Это вы грамотно поступили, - Вера головой покачала, - остепенились-то когда. Негоже бабе всю жизнь в полюбовницах бегать. Все про вас судачат, всем вы поперек горла. Мужики лапшу на уши вешают, а потом домой, к женам своим, идут. Была у нас в поселке такая Клавдия. Тоже любовников у нее было - как блох у собаки. Уже пропащей ее считали. А она замуж вышла за одного хромого. Дитенка он ей быстро сообразил. И осела Клавдия дома. Дитенка обихаживает. И хромой при ней. Хорошая семья вышла. А коли бы Клавка так и бегала по чужим мужьям?
- Завмаг, - Эльза продолжила повествование, - недолго прожил. Через пятнадцать лет овдовела я. Сердце у него не выдержало. Служба нервная. С детьми на руках осталась. При квартире, при машине, при даче. Но - одинокая. Будто в поле березка.
- Ой-ей, - Вера посочувствовала, - горюшко-то какое. Так и живете одинокая? Хоть детишек вам завмаг после себя оставил. Хоть одно утешение. У нас-то батя тоже помер рано. Спился, что называется. Мамка больше замуж не пошла. Хоть и сватались к ней. Чего, мамка говорила, я себе хомут на шею надевать стану? Еще не хватало алкаша в дом привести. У меня вы есть, буду ради вас жить на белом свете.
- Ну что вы, - Эльза Петровна фыркнула, - я тогда еще женщина хоть куда была. Статная. И без морщин. А волосы я хной красила. Сосед ко мне ходить начал. Поддерживать по-мужски. Он поэт по призванию. Так и сошлись. Он, Валера, помоложе меня немного. Но заботливый. Вот и в санаторий отправил. О здоровье моем печется. Умоляет пожить подольше, не бросать его на бесприютной планете. Стихи мне пишет. Целую тетрадку исписал. Давайте я вам, Верочка, почитаю их? Там такие стихи, что без слез читать невозможно. Про страдания, про розовые розы, нежные мимозы, лютые морозы.
- И склерозы, - Вера под нос себе буркнула, - ишь, по бабке сбрендил как. Одни малахольные! Читайте, Эльза Петровна, коли хочется. Только свет погасите. Чего ему без толку гореть? Читайте. А я дремать стану. Завтра у меня душ этого, Шаркова, что ли. А вы на меня внимания не обращайте - ежели я храпеть стану. Я хоть и храплю, а все слышу.
И заснула Вера сразу. Привыкла она рано спать укладываться. А Эльза Петровна стихи читала из тетрадки до утра. Себе читала. И немного Вере - если та вдруг сквозь храп стихи слушает.