Жила-была на свете одна несчастная женщина. Звали ее Марфуша Ножкина. И даже личико у нее характерным уродилось: бровки скорбно заломлены, глазки с обидой на мир глядят, а щечки пухлые возмущенно подрагивают. И ходила эта Марфуша по улицам с опаской - ждала подвоха от всякого. Пусть бы и от младенца в коляске.
- И отчего же, - говорила Марфуша часто, - я этак часто людей жестоких на пути жизненном встречаю? И все-то меня, несчастную, забижают. И всем-то я поперек горла стою.
И печалилась она этому трагическому положению вещей. Ходят всюду люди себе, все-все жестокосердные. Толкнуть норовят или посмотреть с осуждением. Хоть и моет Марфуша уши с мылом ежедневно и в порочащих связях не была замечена ни единого разу.
И даже погода расстраивала! Хоть и поют, что у природы погоды плохой не бывает. А дудки! Выйдет, бывало, за порог дома своего Марфуша. А там солнце светит - бабье лето потому что. “Вот уж нелепица какая, - думала она про солнце, - и чего этому светиле неймется? Светит и светит. Хоть бы уж и погасло совсем. От лишнего свету женская кожа тонкая портится. Хотя этим-то, толстокожим прохожим, все одно - у них кожа слоновая. Ходят и улыбаются, листья желтые пинают”.
А если, например, дождь капает, то и вовсе беда. Чего он, изувер, хлещет? Вот бы не лил вовсе. Или бы одну Марфушу стороной обходил. От дождя боты сырые делаются и за шиворотом мокро. Идешь себе курицей, а автомобили встречные грязью плащ заливают. А еще, случается, и собака какая беспризорная обгавкать подбежит. Гавкает и хвостом машет: весело ей Марфушу пугать.
И на службу Марфуша по сырости придет, с плаща грязь едва оботрет, а ей уж с порога кричат:
- Ножкина Марфа Сидоровна, а зачем вы отчеты так чудовищно составили? И на битый час опоздали? Пожалуй-ка, дадим вам от ворот поворот. Поставим угрозу увольнения.
А Марфуша возьмет и обидится: отчеты эти изорвет в клочья, зарыдает и про свое размышлять в сторонку отойдет. “А зачем бумажки всякие люди выдумали? Вот бы и не было их вовсе. Жили же вон как-то люди древние и отчетов не вели. Знай себе по природе гуляли, собирали хворосты и всякие коренья. Пожуют дикоросов у кострища и на звездное небо любуются. Не жизнь у них была, а рай сплошной”.
И вот жила она так в различных досадных происшествиях. То чулок порвет на видном месте, а то каблучок сломает. Иногда вдруг просроченное яйцо купит - аж целый десяток. Или кошелек со всей зарплатой потеряет. Или вот захворает неизвестной медицине болезнью. “А сглазили, небось”, - думает.
А то и лампы в доме ее все разом перегорят. И ходит Марфуша по темному жилищу несчастная: в чулках с дырой и с сыпью неясного происхождения. Подсвечивает фонариком горестное свое лицо. Прислушивается - не лезут ли в окно жулики.
- А ты бы, Марфуша, - соседки ей все советовали, - завела себе кавалера какого. Пусть и самого непритязательного. Пусть бы был. В паре-то, небось, веселее жизнь мыкать. Мы со своими парами мило проводим семейные вечера: чай с вареньем вишневым пьем и сериалы глядим. И тебе рекомендуем. Есть у нас на примете один положительный вдовец.
- А дудки, - Марфуша им отвечала, - это все лишние треволнения. Я личность довольно самодостаточная и умею занять досуг. И Лермонтова читаю себе на ночь. Поэму его “Мцыри”.
А зачем бы ей этот кавалер? Кавалеры все жестокие. И сердце Марфушино уж разбивали дважды. Первый поклонник ее изменником оказался. Хоть и прикидывался сначала приличным человеком. А потом сбежал к грудастой южанке и забрал с собой Марфушин телевизор “Рубин”. А второй и вовсе - поэзию собственного сочинения читал про чувство, а позже предложил остаться лишь добрыми приятелями.
- А знаете, Марфуша, - сказал ей поэт, - вы отчего мне совсем не муза.
И тогда Марфуша в личное счастье крест воткнула: телевизоров “Рубин” у нее больше не осталось, а приятельница, школьная ещё, и без этого поэтика имелась.
Приятельница та Маня пригласила Марфушу морскими пейзажами любоваться.
- Поедем, Марфуша, счастливо отпуск проводить, - Маня тогда сказала, - покупай-ка цветистое парео. Будем видами любоваться и заводить интересные знакомства. Чего тебе по этому поэтишке слезы лить? Он и мизинца твоего не достойный.
А Марфуша на том море возьми и в первый же день ноги новыми балетками до мозолей сотри. И обгори до пузырей. А потом еще и чебуреком отравись. И Маня с ней отваживалась - сметаной обмазывала и от живота средства подавала. И такая вот кутерьма целую неделю.
А потом и отпуск окончился, и на поезд они опоздали - Марфуше на ноги пластыри лепили. Больше приятельница Маня никуда Марфушу не звала - одна на пейзажи любоваться ездила и знакомства заводила.